Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

намаза, и неприветливые лоточники стремились перекричать надрывный гвалт покупателей. Русских рядом не было вовсе. Торговля не шла, а недовольные группы возле лавок грозили обратиться в опасные, непредсказуемые толпы. Вторгнется в лагерь вооружённый смутьян, заорёт эмирово воззвание, и из-под прилавков мятежно блеснут топоры, как уже было в Ташкенте…

Крашевский нерешительно оглянулся. Вполоборота всего лишь. Но Лизы с поручиком он уже не увидел.

Она хотела на передовую – и вот она здесь! Ухаживает за ранеными, помогает офицерам восстанавливать силы, а по вечерам поёт солдатам песни.

«И ты можешь быть одним из этих страдальцев. Поди да ляг в лазарет. Уши у тебя обморожены, плечо едва шевелится. Можешь также предъявить свою обритую башку, как свидетельство тяжких страданий в плену. Можешь уподобиться персидским невольникам у дома отца Андрея, и растянуться прямо здесь, в пыли, ведь тебя от их жалкого состояния мало что отличает. Она и тебя пожалеет. Может, даже приласкает и коснётся губами твоей бедовой головы. А ты вдохнёшь аромат её волос и… И что? И она уйдёт ухаживать за другими».

Он осознал, насколько заблуждался, насколько был переполнен иллюзиями всё это время. Разговоры да поцелуи возвёл в нечто священное, любовь выдумал там, где другие увидели бы разве что невинное кокетство. Дурак. Трижды дурак!

Но сейчас нужно было взять себя в руки и идти к Саблину. Поговорить.

А зачем?.. О чём с ним говорить? Мол, ссыльный Крашевский возвратился из полона и просит располагать им, как будет угодно его благородию? Или просить руки его племянницы и благословения в придачу? А ну его к бесам!

– Послушай, любезный… Веди-ка меня обратно.

Казак обернулся и, почесав голову, хотел было обозлиться на непостоянство господина, но тут его окликнули.

– Господь да поможет вам, едва докричался! – произнёс священник, превозмогая одышку. – Ты чего это, лишенец, не отзываешься? Али уши немыты?

Казак проверил пальцами уши и обиделся:

– Давеча токмо баньку топили. Ей-богу, батюшка, мыл уши!

– Не божись попусту, дуралей. А ну, воротайся басурман сторожить.

– Дык ведь и энтот, кажись, из ихних… Велено к его благородию войсковому старшине доставить.

– Знали, кого в ходоки выбирать! А ну бегом отсель, покуда я тебя не прихлопнул. А за этим я сам присмотрю. Ну! – рявкнул отец Андрей, и казак зачем-то сделал под козырёк и поплёлся обратно.

– Отче… – Крашевский не знал, куда себя деть, не знал, как спрятать наполнившиеся слезами глаза.

Это были слёзы искренней радости от встречи с одним из немногих людей, ставших ему близкими.

– Ты, стало быть. Гляжу, какой-то незнакомый офицерик среди моей паствы затесался. Думал – татарин…

Он сгрёб Крашевского в объятия, и тот ответил на этот простой человеческий порыв. Прижавшись к груди отца Андрея, Ян почувствовал тепло, знакомое с детства, когда его маленького дед носил на руках.

– Значит, и вы здесь, – сказал он лишь бы что-то сказать, боясь при этом всхлипнуть по-бабьи.

– Куда ж я от своих денусь-то! – отвечал священник, будто не замечая судорожных вздохов собеседника. – А поручик сказывал, будто нет тебя в живых…

– Вот как?! А как он сам здесь оказался? – бросил Крашевский, не слишком удивившись и не слишком тая свои чувства.

– Ещё до Рождества Христова вместе с посланцами нашими прибыл.

– Вот как…

– Да, досталось ему лиха, пострадать довелось. Но крепок в вере оказался, а к тому же удалец, поручик-то наш. Из неволи вырывался с боем да нескольких злодеев выстрелами погубил. Убёг он от изуверов в самый Самарканд да там нашёл приют у военачальника эмирова. Веришь ли, тот оказался из оренбуржского войска, сбёгшим казаком. А нынче военным советником при бухарцах сделался. Так вот, наш поручик усовестил этого изменника и напомнил про Агнца Божьего, который взял на себя грехи мира сего. И этот заблудший вспомнил Господа нашего Иисуса Христа и убедил эмира отпустить посланцев! Вот наш поручик с ними и возвернулся, во славу Божью… – Отец Андрей говорил вдохновенно, как когда-то рассказывал о действительных подвигах туркестанцев. Потом добавил, глядя вдаль: – Да будут прощены сынам человеческим грехи да хуления.

С большим трудом поляк унял негодование. Одна-единственная мысль, дошедшая не сразу, ему в этом помогла. Лиза не знала… Ей внушили, что на Яна Жигмонда Крашевского больше полагаться нельзя, ибо он помер где-то в горах, в обгаженной сакле. И он не стал перечить:

– Аминь.

Смиренный тон поляка как будто удовлетворил священника, но ещё больше ему пришлось по душе то, что первым долгом он спросил о ближнем. Не сразу, но он узнал на Крашевском китель Кирсанова, который тот франтовато носил во время бедового штурма. Но ничего покуда не сказал по этому поводу, хотя в голову его заползли сомнения.

– А ты как же? Сказывай! Иван говорил, будто вы вместе в полон угодили. Но разлучили будто вас, а потом ему удалось вырваться, а тебя нечестивцы уловили да на казнь обрекли. Господи помилуй!

– Так и было, отче, – через силу улыбнулся Крашевский. – Поручик – человек отчаянный. А меня и правда ещё раз по головушке тюкнули да в горы уволокли, как куль сахару. А больше оказии бежать не подворачивалось.

– Но вот же ты, живой, а? Даже здоровый, милостью Божьей.

Отец Андрей не уловил насмешки, да Крашевский и не хотел этого. Священник ощупывал его, будто барашка, охлопывал, пока не обнаружил, что поляк скривился от боли, когда дело дошло до раны в плече.

– А это мы тебе мигом поправим! Нынче в лазарете у нас такое пополнение, что умирающих на ноги поднимают. – Он перекрестился, будто отгоняя наваждение, и продолжил рассказывать новости, как водилось прошлым летом, когда Крашевский со скуки таскался за ним по пятам. – Из Ташкента со своей сотней прибыл Родион Васильич, да с полдюжины баб привёз. Не было, говорит, мочи от них отделаться. Одна – купеческая жёнушка, травы да коренья собирает, другая мне с паствой вспомоществует. Кто по благотворительным делам, а кто и в лазаретную прислугу заделался, вот как. Лекарств всяческих навезли – большую подмогу оказывают, бабоньки-то.

Священник умолк. Впрочем, ненадолго.

– Антон Казимирович нынче в Ташкенте. Заместо себя секретаря оставил. Не хотел уезжать, Грейф-то, да генерал поневолил, при себе такого учёного человека удержать порешил. Всё, убыл наш генерал. В Оренбург али прямиком ко двору – того не ведаю. А вместе с ним и много офицеров, на лечение да во временные отпуска покинули нашу окраину. Окончили, стало быть, кампанию.

Отец Андрей нахмурился. Хотя он счастлив был видеть поляка, но уже теперь ломал голову, как может ему помочь. А помощь – он это чувствовал нутром – требовалась Яну так же, как страждущему Божье слово.

– Неспокойно здесь стало, сыне. На дорогах такие свирепые шайки орудуют, что генерал с собой несколько батальонов войск взял, заместо конвоя. На зимние квартиры