Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Крашевский не смог сдержать улыбки, ему даже показалось, что глаза вот-вот наполнятся слезами.

– Мне отмщение, и аз воздам!.. – ревел голос. И ещё что-то про стрелы наказующие, про знамения и чудеса.

Поляк, подойдя, случайно задел солдата, стоявшего в заднем ряду.

– Ей-ей, сердце горить! Так тилки батюшка наш може, – шёпотом, с мягким южным выговором сказал добродушный солдат. В отличие от других занятий, эти, посвящённые поднятию воинского духа и сплочению, солдаты посещали в охотку.

Крашевский в растерянности потёр пальцами голову, обросшую жёсткими волосами, и не посмел показаться на глаза отцу Андрею. И хотя он знал, что священник обрадуется его появлению так, что будет всю ночь восхвалять Господа за его чудесное спасение, всё равно постеснялся, как бывало и прежде.

Он вернулся к ожидавшему казаку-провожатому и велел вести дальше. Начальник гарнизона, судя по всему, находился в самой крепости, где расположился штаб.

Прошли через ряды разного рода лавок и мастерских. Полюбившиеся уже полосатые халаты, среди которых Крашевский мог различить те, что сшиты в Коканде, халаты уйгуров из кашгарских тканей, простенькие парчовые, которые предпочитают жители Ходжента, тёплые кашемировые на плечах таджиков и хлопковые ташкентские. Здесь шёл ожесточённый торг, и сарты предлагали свои товары киргизам и казакам, которые чинили сбруи, сёдла, колеса повозок и занимались подготовкой обозов.

– Кет, кет, мазалама, акымак![99] – отбивались киргизы от приставучих торговцев.

– А ну, сымать его оттудова! Куды лезешь, шайтан тебя дери! – отгонял казак мальчонку в халате, забравшегося на козлы четырёхколёсной повозки.

Последняя вызывала у местных огромный интерес.

– Кандай улкан арба![100] – дивились они размерам крытой повозки, которая привезла партию соли на весь гарнизон.

Дальше потянулись землянки вперемешку с войлочными юртами киргизов-союзников. Вокруг велись строительные работы, солдаты неумело месили глину, а киргизы беспечно наблюдали за ними и отпускали шутки. Иные помогали солдатам носить камыш с реки и связывать в охапки для крыш. Крашевский с удивлением заметил несколько женщин-киргизок, которые плели циновки для солдатских землянок – на продажу. Многие кочевники привезли с собой жён.

Он пока не знал, что всю зиму и до сих пор велись мирные переговоры с эмиром, что, впрочем, вовсе не препятствовало вести боевые действия на границе. На дальних подступах к крепости стояло множество казачьих пикетов, разъезды патрулировали окрестности, охраняли караваны и стада местных жителей, у которых разбойники норовили отнять скот. И даже солдат, к радости джизакцев, иногда выводили из крепости, дабы отбить крупное скопище неприятеля, как бывало под Ходжентом.

Было много штатских, торговых агентов, чиновников и, как показалось поляку, всякого рода авантюристов, маркитантов, искателей приключений, вынюхивающих, чем поживиться, и мелких промышленников, готовых носами рыть землю в поисках ценных пород. Обратил на себя внимание бородатый художник, возбуждённо малюющий окрестные пейзажи.

Офицерская столовая была почти пуста, и оттуда доносились сонные пьяные выкрики. А неподалёку Крашевский увидал ещё несколько женщин, облачённых в белое и с какими-то колпаками на головах. Они сидели возле корыта, стирали тряпье и ворчливо переговаривались по-русски.

Это был лазарет, за которым тянулись плодовые сады, перемешанные с разросшимися, массивными чинарами. Видно было, что над этой местностью недурно потрудились, поскольку сад был иссечён тропинками, где-то белели свежеокрашенные скамеечки, стенки канав были аккуратно выложены кирпичом и по ним струилась прозрачная водица. В саду прыгал на костылях усатый унтер-офицер, а неподалёку, прихрамывая, прогуливались ещё двое в расстёгнутых кителях, с перевязанными руками и папиросами в зубах.

Экая здравница, подумал Крашевский не без одобрения. Он ушёл бы дальше, вслед за нетерпеливым казаком, но что-то невозможное, почти призрачное приковало его взгляд и всколыхнуло внутренности.

Он даже зажмурился и потряс головой, дабы убедиться, что не пребывает в бреду.

Там, на тропинке, силясь выпрямить спину, с наглой улыбкой, прогуливался офицер. На груди его двубортного полукафтана тяжело болталось несколько медалей; стоячий воротник, отороченный золотым галуном, был небрежно откинут и придавал ему вид отчаянного повесы.

По громкому смеху поляк узнал поручика Кирсанова и непременно обрадовался бы видеть его живым и здравствующим. Но наваждение, которое заставило его усомниться в крепости своего ума, заключалось вовсе не в нём.

Рядом с поручиком, едва ли не вприпрыжку, порхала та, образ которой чудился ему в самые отчаянные мгновения, упрямо завладевал его сознанием и укреплял стремление выжить, спастись и вернуться…

Этот болван что-то рассказывал, и она смеялась, и смех её был подобен щебетанию птиц, налетевших на росистые листья. Этот успех как будто придавал смелости донжуану, и он настойчиво подставлял ей локоть. Отсмеявшись, ангелоподобная дева всё-таки подхватила его руку. Теперь они с поручиком шли вместе.

Крашевского будто молотом ударили по голове, он покачнулся. В душе смешались буйные порывы: кинуться туда и разбить эту усатую рожу или разбить свою о ближайшее дерево? Упасть на колени перед красавицей и сказать… Что сказать? Как он скучал? Как образ её наполнял смыслом его жизнь? Напомнить о её обещаниях?

Не будь идиотом, Ян Жигмонд, охолонись!

– Ну чего рот разинул, олух? Веди! – набросился он на казака, услужливо удержавшего его от падения.

– Веди, веди… Дык я што ж? Али не веду?.. – ворчал казак, но повиновался.

С позором ретировавшись, Ян попытался рассуждать здраво. Но это ему не удавалось.

Будто назойливые торгаши, в его голову лезли самые дикие мысли. Он позабыл, куда идёт и зачем, позабыл про своего пленителя и благодетеля Искандер-хана, про отца Андрея, про бой, про плен, про переставшее косить, застывшее лицо Косоглазого, разрубленное пополам туповатым клинком…

Но разве она ему что-то обещала? Разве он предложил свою руку и сердце, а она согласилась?

Он вдруг подумал, что всё, что между ними было, – это не более чем флирт. Может быть, где-то чересчур откровенный. Он вспомнил поцелуй…

Глаза застлал туман, как будто больше не светило солнце, и отцвела весна. Она осталась там, где Лиза, она прошла.

Он удивлённо посмотрел на казака, словно вопрошая: «Как же так, браток?! И ты был здесь, и ты всё это видел, допустил?» Тот отвернулся, будто затаив какую-то обиду.

«Скотина!» – мысленно проклял его поляк и осмотрелся в очередной попытке привести мысли в порядок. Мир больше не казался ему таким светлым.

Послышалась злющая матерщина возле пересохшей траншеи, претендовавшей на звание арыка. Там ругались несколько солдат в тщетных попытках наполнить водой мутные бутыли. В этой жалкой канаве, достойной стать разве что вместилищем нечистот, кирпичной обкладкой и не пахло. Как не пахло чистой водой.

Бородатый художник вдалеке бросил кисть на высушенный песок и пнул ящик со своими инструментами. Вдохновение покинуло его.

Опустевшие через одну лавки и мастерские сартов предстали едва ли не заброшенными и даже враждебными. Некоторые из них обрастали разноцветными халатами и чалмами, как дворик мечети во время предвечернего