Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

впечатление. Пахло от него какими-то душистыми травами, и весь вид будто дышал свежестью. Остриженные усы и короткая борода выдавали в нем человека чистоплотного, впрочем, такими были почти все эти дикари. Первым делом после пыльных дорог они искали воду, дабы утолить жажду и умыться.

Искандер-хан сидел перед зеркальцем и с сосредоточенным видом расчёсывал бороду маленьким гребнем-тараком. Если он и был похож на дьявола, то разве что лукавством и обманчивостью производимого впечатления. Вместо рогов на голове у него обнаружилась аккуратно подстриженная шевелюра, а вместо козлиных ног с копытами – несколько искривлённые от верховой езды, но все же вполне пристойные ноги в красных шальварах из саура.

Крашевский склонил голову и вымолвил:

– Салям алейкум…

И тут же мысленно проклял себя за такое малодушие.

Искандер-хан удивлённо вскинул глаза.

– Машаллах… Уалейкум ассалям!

Вид Расула также говорил о его растерянности.

Искандер-хан махнул рукой, и под Крашевским, будто по волшебству, оказался маленький бочонок. Он сел, ожидая какой-нибудь подлости: пинка, подзатыльника, насмешки, а может, сейчас его ноги вытянут вперёд, дабы отсечь ступни… И начнётся скорбный путь рабства.

– Это ты помог своему другу сбежать?

Крашевский не сразу понял, что этот страшный человек обратился к нему по-русски.

– Я… – Сердце его возликовало. Он нутром чувствовал, что не мог человек, понимающий эту речь, оказаться бездушным варваром. Если бы слова хана прозвучали по-польски, он бы не так радовался, как теперь. И первым желанием было спросить, что случилось с Кирсановым, но он разумно отклонил эту мысль: отвечать вопросом на вопрос было опасно. – Я.

Искандер-хан кивнул своему нукеру. Показалось, что так он подтвердил какой-то ранее отданный приказ. Крашевский потёр горло, ожидая предательского удара кинжалом.

Но и теперь нападения не последовало. Дьявол, причесав бороду, принялся осматривать свои ногти. Крашевского невольно поёжился: корка грязи на теле теперь особенно ощущалась, ибо он исходил липким по́том.

– И никто тебе не помогал?

– Нет… Я один…

Искандер-хан кивнул, и нукер похлопал Крашевского по плечу. Аудиенция была окончена.

Следующее событие показалось не менее ошеломительным. Ханский нукер отвёл Крашевского в баню и не менее часа намыливал ему спину среди мутного пара хаммама.

И поляк впервые за долгие дни почувствовал себя человеком. Он почувствовал к Искандер-хану нечто смутно похожее на благодарность. Что-то подобное он испытывал и к стражнику Бабаку, хотя догадывался, что именно этот улыбчивый мужчина лет пятидесяти приласкал его по голове булавой на стене Джизака. Всё же он жил и спал рядом с поляком, разговаривал и шутил, ходил теми же тропами и разве что чаще мылся.

Но был ещё этот косоглазый чёрт, который все норовил поиздеваться над безоружным пленником…

* * *

Судьба Крашевского оставалась всё такой же туманной, и его будущее колыхалось в воздухе, как синий кальянный дым.

Вскоре Искандер-хан снова позвал пленного к себе – и снова его удивил. В своей лаконичной манере и с сильным восточным выговором, который он временами небезуспешно подавлял, он спросил, кто такие уральцы. Крашевский рассказал всё, что знал. Рассказал он, что уральцы – конница, которой располагали русские военачальники. Рассказал об их жизни, насколько он познакомился с ней за время своего пути из Оренбурга в Ташкент, об их службе на этой войне. Отчего-то, точь-в-точь как изложил ему отец Андрей, он пересказал подвиг есаула Саблина под Иканом, когда тот едва не погиб, оказавшись во главе сотни уральцев на пути многотысячной конницы эмира. И ощутил смутную гордость. А потом подумал о смелой казачке, что ухаживала за ранеными, – и умолк.

Искандер-хан произнёс:

– Я бы желал, чтобы мои люди брали пример с таких воинов.

Крашевский глупо кивнул. А Искандер-хан продолжил на своём языке:

– Ты помнишь тех двоих, Расул?

– Да, хан. Стойкие люди.

Они вспомнили, как храбрец Ахмад-бахадур искупил свою вину за отступление из Джизака. Он велел своим людям седлать аргамаков и отправился в горы, чтобы воевать с неверными или сгинуть, загородив своим телом долину Зеравшана. Там к нему стали стекаться кочевые узбеки, чтобы присоединить свои сабли и пики к войску славного бахадура. Наконец они столкнулись с русской разведкой, и состоялся короткий бой, не принёсший победы ни одной стороне.

Но бахадур был опытным военачальником. Он знал, что в Джизаке едва ли хватит припасов, чтобы прокормить христианское войско, а также окрестное население, которое попало под власть кафиров. Вскоре последние будут вынуждены искать провиант в ближних кишлаках.

Так и вышло. Ночью Ахмад устроил засаду и напал на фуражиров. Он потерял несколько человек и сам был ранен в плечо, но превосходство было на его стороне, ибо его воины хорошо знали местность. Они обратили русских в бегство и сумели пленить двоих казаков.

То оказались уральцы. Ахмад-бахадур предъявил их эмиру как доказательство своей решимости и дальше защищать долину Зеравшана. Пленникам было предложено перейти в ислам и поступить на службу к эмиру. Они отказались. И приняли мученический венец.

Искандер-хан вознёс короткую молитву за спасение душ неверных и отпустил Крашевского.

Шли дни, и снежная шапка на горных пиках спускалась всё ниже, прекрасные крутые склоны заволакивало белизной. Местные жители всё плотнее запахивали бешметы, отороченные овечьим мехом, и всё глубже нахлобучивали на головы тёплые тюрбаны из кашемировых платков. Здесь люди жили в достатке, поскольку крепость Нурата была отдалена от границ, редко подвергалась нападениям, а уж разорений не ведала со времён эмира Насруллы. Дотянуться до неё было трудно даже вездесущим людям мехтара, отвечающего за сбор зякета в пользу эмира, так что населению жилось относительно вольготно.

А на наёмниках одежда ветшала. Пищи в их тарелках становилось всё меньше, и всё больше она напоминала лошадиную. Многие стали продавать свои вещи: гребни, пороховницы, огнива-чакмаки, сафьяновые кошельки, – чтобы купить себе кусок подсохшей, жёсткой баранины. А бек всё тянул с выплатой жалованья, ссылаясь на то, что, дескать, шахрисабзцы снова подняли знамя мятежа против эмира и золото из Бухары не поступало. Наёмники роптали, и Искандер-хан всё чаще заставлял их упражняться в сабельном бою, чтобы хоть как-то унять их свирепый нрав.

Крашевский видел, что бульон в общем казане, из которого наливали похлёбку и ему, становится жиже. Он стал возмущаться вместе с Бабаком и другими, которые уже приноровились разговаривать с ним словами и жестами. Он стал среди них кем-то вроде оракула: они обращались к нему с каким-то спором, и если он кивал, то побеждала одна сторона, если качал головой, то другая.

Крашевскому теперь дозволялось бродить по кишлаку. Многие из наёмников знали его в лицо. Поляк давно оставил думы о побеге, ибо за ним наблюдали триста пар глаз и, даже если рядом не было афганцев, пуля из джезайля настигла бы его, решись он отойти подальше. Он уже не раз имел удовольствие наблюдать, как эти длинные ружья разят зверя