Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

лежачего. Он готов был поклясться, что тот, в военном мундире при галунных погонах, сидел возле колодца с раскрытой от жажды пастью, и выглядел как умирающий. Согласно уговору, Косоглазый должен был не заметить арбу евреев и пропажу этого женоподобного пленного. За этот недогляд ему было уплачено золотом.

Искандер-хан едва не выколол Бабаку глаз за такое ротозейство. Ведь Бабак был старшим и ответственным за обоих пленных. Косоглазому всё сошло с рук, но обещанного второго кошеля он не получил, так как его заказчик, грозный Осман, получил заместо живого пленного – полумертвого. Что с ним сделалось дальше: казнь, заточение, пытки – это Косоглазого уже не касалось, но он желал бы, чтобы на месте тихого пленного, который вот-вот и сам помрёт, был этот, с дерзким взглядом и наглой рожей.

Уже тогда Косоглазый невзлюбил этого неверного. Кроме того, ему казалось, что тот знал о его предательстве, и Косоглазый жутко боялся, что пленный вдруг заговорит на пушту и обвинит его перед ханом. Это был не более чем страх виновного перед справедливым судом, но для Косоглазого он был более чем истинным. Теперь он всячески искал повода, чтобы пленный его оскорбил или как-то задел. Тогда у него будет причина избить его так, что он едва ли сможет заговорить.

И повод появился прошлым вечером. Светловолосый огляделся по сторонам и, видимо решил, что стражники заняты своими делами. Его больше не били, поскольку хан запретил его увечить. Было непонятно, для чего хан его бережёт, но ослушаться его никто не смел. Тем более после того, как они упустили одного пленного.

Кафир достал из кармана украденного мундира какую-то бумажку, и лицо его сделалось почти счастливым, глаза увлажнились, а рот скривился в блаженной улыбке. Такое поведение не подобало пленному, и Косоглазый насторожился. Он подкрался к кафиру сзади незаметно – и резким движением выхватил бумажку.

И ни на минуту не пожалел о содеянном!

Он отскочил на несколько шагов и уставился на изображение. О Аллах, что это была за картинка! Белокожая дева без стыда открыла своё лицо! Глаза цвета безмятежного неба, дерзкая улыбка, будто приглашающая мужчину прикоснуться к нежным губам… Но нет, не так целомудренно! Она словно звала овладеть ею, глядя прямо в изрытое оспинами лицо Косоглазого.

Он громко крякнул от удовольствия, и это заметили несколько его соратников. Он попытался ревниво спрятать от них чудное изображение, стремясь сберечь его для себя. Но товарищи не дали ему отстраниться, и пришлось показать им найденное сокровище. Суровые воины уже много месяцев не видели своих жён, и все стремились подольше задержать взгляд на красавице. Впрочем, некоторые разумно отвернулись, чтобы не ввергать себя в искушение, а иные – дабе чрезмерно не восхититься изображением человека, что они считали противным Всевышнему.

– Это твоя жена, кафир? О Аллах! Что за наваждение!

Косоглазый хотел посмеяться над своей жертвой, да не мог. Больно он был возбуждён.

Воины весело и незлобливо заулюлюкали, вспоминая своих жён.

Крашевский не смог выхватить фотокарточку сразу. Косоглазый был проворен. Впервые за долгое время поляк не чувствовал страха, подавлявшего волю. Он вскочил и стал надвигаться на своего стража, но того сразу обступили приятели. Страх вернулся и как тявкающий шакал стал подгрызать его нутро.

Но злость была велика. Больше страха.

– Скажи, кафир, есть у тебя от неё дети? Ох… Я бы хотел от неё детей!

– Клянусь святыми мощами, я вырву тебе глаза, если ты не перестанешь смотреть на неё! – промолвил он, как хлыстом ударил, и продолжал надвигаться на Косоглазого с протянутой рукой.

– Чтобы делать с ней детей, глаза не нужны, кафир. Нужно кое-что другое! – И мерзавец почесал в паху.

Афганцы даже расступились, когда пленный, как разъярённый буйвол, надвинулся на потерявшего осторожность Косоглазого. В глазах у многих появился интерес.

Косоглазый, не ожидавший такого напора от пленного, стал отступать. Но потом посмеялся над собой: разве не этого он добивался? Пусть только этот жалкий кул сделает резкое движение – и он рассечёт ему глотку своим кинжалом до самого позвонка. И никто не посмеет обвинить его.

Тогда Крашевский бросился на него, размахивая кулаками, как кувалдами, но Косоглазый уже был к этому готов. Он легко отпрыгнул в сторону, сумел подставить плечо и сильно толкнул пленного под мышку. Поляк споткнулся о камень и рухнул на землю под крики и смех наёмников.

Но он поднялся и, сгорая от бешенства, снова пошёл на Косоглазого. Тот тоже злился, но время было упущено. Теперь убить пленного значило то же самое, что перерезать глотку безобидному барану. Нужно было выхватывать кинжал, когда тот напал на него первый. Теперь же это было не более чем игрой.

Косоглазый выхватил саблю и остановил Яна на расстоянии вытянутой руки.

– Ну что, кафир, хочешь свою девку?

Но Крашевский продолжал наступать, даже несмотря на то, что кончик клинка упёрся в шею, и кожа стала медленно вскрываться. Он был подобен медведю, который всем своим весом наседал на упёртую в землю охотничью рогатину. И Косоглазый сдался, не желая становиться посмешищем для товарищей, ибо как бы дело ни повернулось теперь – он оказался бы в дураках. Вступать в бой было глупо, поскольку убить пленного было нельзя.

Косоглазый бросил на землю фотокарточку и хорошенько притоптал её.

– Забирай, кафир! – Он отступил на шаг.

Крашевский попытался посмотреть врагу в глаза, но это ему не удалось, поскольку было непонятно, куда они глядят. Тогда он опустился на корточки и поднял фотокарточку Лизы.

Косоглазый плюнул на него сверху и сразу же толкнул подошвой в плечо, чтобы избежать дальнейшего сопротивления. Пленник растянулся на земле, и афганцы потеряли к нему интерес.

– Одно хорошо – вода здесь вкусна, как шербет, – продолжал говорить Бабак.

– Наверное, ты шутишь. Давно ли ты пил шербет? Ха-ха! – ответил Косоглазый, пытаясь поддеть товарища так же, как тот постоянно проделывал с ним. Но получилось нелепо.

– Я каждый день пил сладкий шербет в гератском дворце у отца нашего хана. Ты тогда валялся в хлеву пьяный и хрюкал, как грязный кабан.

Наёмники, что сидели возле костерка Бабака и Косоглазого возле дома богатого дехканина, рассмеялись. И Косоглазому оставалось только досадовать на своё косноязычие. Обижаться на слова Бабака он не смел, ибо за плечами того было больше боевых походов, чем Косоглазый мог сосчитать на пальцах обеих рук, – это было наибольшее число, до которого он умел довести счёт. Бабак был при Гандамаке, когда афганские войска преследовали и уничтожили больше пятнадцати тысяч красномундирников-фарангов генерала Эльфинстона. По сей день многие воины Афганистана носили британские сабли, ружья со штыками и револьверы, а в кишлаках вместо ковров висели английские знамёна и стариков обслуживали индусы, взятые в плен и обращённые в рабство.