Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Сопровождаемый коротконогим стражником, у которого из-за спины торчал ствол новоприобретённой винтовки, Крашевский ходил к колодцу. Афганец постоянно что-то жевал и сплёвывал бурую липкую жижу. Впрочем, делал он это почти пристойно и постоянно отирал бороду кончиком чалмы, потом гладил её и со значением произносил: «Уалла». Этот, хоть и пугал поляка до чёртиков, всё же выглядел человеком, с которым можно иметь дело, в отличие от его косого напарника, на лице которого лежала печать безумия.

Караван-сарай был чем-то вроде постоялого двора. Жилые помещения и кладовые располагались в одноэтажных строениях из кирпича и глины, расположенных в виде квадрата, наподобие крепости. С внутренней стороны к ним примыкали кухни, стойла для коней и верблюдов, навесы для арб и прочих повозок. Посередине пыльного двора располагался колодец.

Судя по всему, до прибытия отряда караван-сарай пустовал. Но как только вооружённые воины расположились на постой, из зданий стали выбегать люди, они принимали поводья коней, распрягали арбы и всячески стремились услужить. Распахнулись деревянные ворота склада, и наружу стали доставать тюки сена, разрывать обвязки и рассыпать его вилами. В арыках, больше похожих на канавы, зажурчала вода, и корыта у стойл начали наполняться. У колодца выстроилась очередь, люди набирали воду в вёдра, в казаны, в кувшины, в кумганы[78] для умывания.

Из-за войны торговля шла вяло. В караван-сарае сейчас пребывали только несколько бухарских купцов, когда-то возивших товары из-за Тамерлановых ворот в Самарканд.

Афганцы Искандер-хана и сарбазы Османа-токсабы были обученными и опытными частями бухарского войска. Сразу по их прибытии на крышах караван-сарая были выставлены орудия, у ворот расположилась стража, по окружности затопали конные караульщики, а двор осветился пламенем факелов. Заполыхал огонь в небольшой кузнице, застучали удары молотка об изношенные подковы, заискрил точильный камень.

Каждый час слышался мерный стук барабана, не дававший Крашевскому уснуть.

У колодца его напугали собаки. То были откормленные местные псы, непонятно с чего решившие напасть на него. Он позорно отскочил, перепуганный, и расплескал добрую половину набранной воды. Но псы не спешили кидаться на него, а только с какой-то необъяснимой ненавистью рычали, скаля клыки и упираясь лапами в песок.

На сей раз стражнику, который сопровождал поляка, не удалось сплюнуть так удачно, как прежде. От приступа смеха струйка угодила ему на бороду и на белую ткань на груди. Но он так отчаянно хохотал, что Крашевский мог поклясться, будто видел самую его поганую душу через раскрытую пасть.

Наконец афганец угомонился, видно, осознав, что потехой, кроме него, никто насладиться не может. Остальные спали. Тогда он топнул ногой – и внезапно, все псы, как будто знали его всю жизнь и питались с его рук, ещё когда были безобидными щенками, разбежались, потеряв всякий интерес к пленнику.

– Уалла, какие хорошие собачки! Я и не знал, что они так хорошо натасканы. Завтра нужно повторить эту забаву, – говорил Бабак сам с собой, а потом добавил для Крашевского, словно тот мог его понять: – Видишь, даже эти четвероногие могут отличить кафира от правоверного. Эх, бедняга!..

Он вообще часто смеялся, несмотря на то, что казался старшим и более рассудительным.

Вернувшись на своё место, этот бравый воин поглядел на спавшего с открытым ртом косого приятеля, над которым он часто потешался, и покачал головой, будто моля Аллаха уберечь его самого от такого нелепого вида. Потом положил голову на свой кожаный щит с серебряной окантовкой и уснул.

Поистине странно выглядели эти люди, облачённые в белые балахоны с красными кушаками. Иные носили по две сабли, да ещё кинжал и прямой палаш. У многих к сёдлам были пристёгнуты маленькие щиты и короткие копья, больше напоминавшие дротики. И при этом у каждого имелось длинное ружьё, а у иных – и нарезные винтовки, и даже револьверы.

Поручик застонал. Крашевский только что перевязал его рану. Для этого поляку пришлось разорвать остатки своей рубахи, и теперь китель болтался у него прямо на голом теле.

Ян влил в поручика последний глоток вина из фляги.

Жар у Кирсанова спадал, хотя вид раны продолжал внушать Крашевскому ужас. Нужно было позвать лекаря, но стражники в ответ на просьбы поляка только непонимающе кивали и хлопали его по спине.

«Видно, не потребуется нам доктор, – думал Ян. – Зачем пытаться лечить рану на животе, когда вот-вот отсекут голову?»

Его передёрнуло. Припомнился казак, что удил рыбку в Сырдарье, рассказы про отрезанные уши и носы. Про головы на пиках. Не то от отчаяния, не то просто зная, что никто за ним не наблюдает, он сидел прямо на земле, обняв руками колени, и дрожал, уже не стесняясь своей жалкой позы.

– Что, совсем плохо, Ян? – спросил Кирсанов.

Поляк бросил на него взгляд и тут же выпрямился. Потом подполз ближе.

– Очнулся?

– Воды дай.

Крашевский попробовал приподнять товарища трясущимися руками, но быстро бросил эту затею, подтянул его сзади за плечи и уложил голову себе на живот. Потом напоил, выплеснув при этом половину воды ему в лицо.

– Тьфу, чёрт! – отплёвывался Кирсанов, как конь на водопое. – Хватит, пан брат. Утопишь, ей-богу!

Крашевский принудил себя улыбнуться:

– Как ты, Ваня?

– Пузо жжёт, будто черти раскалённой кочергой проткнули.

– Ничего, потерпи, браток.

– Что там, Ян, а? – Кирсанов с надеждой смотрел на товарища снизу, сам не решаясь взглянуть на свой живот. Глаза его выдавали такой ужас, что поляк едва не прослезился.

– Царапина, поручик.

– Не пулевое?

– Нет, что ты! Не о чем беспокоиться. Так, ткнули… неглубоко.

– А пахнет, как будто во мне гниёт что-то… Господи помилуй! – промолвил Кирсанов и в отчаянии зажмурился.

– Твоя правда, поручик. Смердит от тебя, что от старого козла! Но это к лучшему. Вонь не даст тебе помереть во сне.

Иван хохотнул над шуткой друга, и рана в животе отозвалась горячей вспышкой боли, как будто кто-то подкинул в топку щепок сухого саксаульника.

– Тихо, Ваня, тихо, – Крашевский гладил его по голове, стараясь сдерживать и свой страх.

– В плен угодили, стало быть… – прошептал Кирсанов. – Боже, спаси и помилуй!

– Да. Но лучше возрадуйся, поручик. Наконец-то сможешь лицезреть самого эмира.

На сей раз Кирсанов не засмеялся, а только вздохнул. Видно было, что и это далось ему через страдание.

– Пожалуй, ступай к нему один и передай от меня поклон. А я бы ещё полежал. Не смеши, брат, у меня нутро полыхает.

– Без тебя, поручик, мне этого удовольствия не доставят. Один сарт рассказывал мне, будто солдат здесь не больно ценят. Уши сковырнул, нос отрезал, а дальше кинжалом по глотке – вот и вся недолга. За каждое ухо казначей эмира отсчитает по сотне таньга, а про нос скажут, будто он принадлежал другому солдату. Получится, что двоих заместо одного укокошили, – говоря это, Крашевский вспоминал, как принимали