Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

свою исполинскую ладонь на голову молодого раба. У того так полыхнуло в глазах, что он на мгновение увидел россыпь звёзд. Пловчи всего лишь хотел наградить своего несмышлёного напарника подзатыльником, но перестарался.

– По-твоему, они будут восседать за дастарханом, нюхать ароматы и выбирать кусочки, как эти господа в доме? Олух! Если понадобится, зальёшь растопленный жир прямо в их глотки, понял? Им нужна сытная пища, а не изящные лакомства. Иначе помрут.

– Машаллах, – сказал молодой, оправившись от удара.

И всё же он засунул под кушак, обвивавший его вспотевшее от жара казана тело, несколько кусочков сахара, втайне надеясь, что они не растают.

– Поспеши! А не то хозяин нас с тобой в этом казане сварит.

Молодой кул тенью метнулся прочь. Наученный многими годами рабства быть незаметным, он как кошка прокрался прочь со двора. Смуглый от рождения и обожжённый горным солнцем, он был подобен ночному демону и темнотой кожи едва ли уступал жителям африканских пустынь.

Воинов-афганцев из отряда Искандер-хана накормили гораздо раньше господ и гораздо проще. От страха перед вооружёнными людьми, тем более иноземцами, жители кишлака, которым вменили в обязанность приютить пришлых воинов, постарались во всём последним угодить. Так что теперь афганцы, усталые и осоловевшие, пребывали в полудрёме и лишь лениво переругивались.

Это позволило молодому кулу незаметно подкрасться к арбе, где на тонкой соломенной подстилке лежал человек. Ещё один неподвижно сидел рядом на земле, опёршись спиной на круглое колесо размером в человеческий рост. Казалось, что оба мертвы.

Их разбитые, перекошенные носы не дышали, а потрескавшиеся губы напоминали источенные червями гнилые сливы. Судя по всему, их одежды когда-то были белого цвета, но теперь коричневой коркой стояли на телах, будто накрахмаленные. Вокруг несчастных назойливо роились зелёные мухи.

– Аллах милосердный! Бедняги… – прошептал молодой кул.

Он прокрался под арбой и вынырнул перед умирающими из темноты с миской плова в руках. Пленники, которых должны были охранять афганцы, едва заметили его. Один, сидевший возле арбы, открыл глаза, но тут же зажмурился и застонал.

Молодой кул испугался, что стон услышат стражники, и снова скрылся, но потом вспомнил наставления пловчи. Он сжал пальцами слипшуюся от жира горсточку риса и, другой рукой подтянув пленника за шиворот, запихал ему в рот.

Тот сначала сопротивлялся, с ужасом глядя на чёрное лицо, пытался отплёвываться, но, когда вкусный жир стал растекаться по его горлу, затих. Потом дёрнул кадыком, сглотнув, блаженно улыбнулся и закрыл глаза. Он что-то прошептал на некрасивом, шепелявом языке, и молодой раб понял, что они с пловчи ошиблись. Эти двое не были их соотечественниками-персами, взятыми в рабство страшными афганцами.

«Наверное, это уроженцы далёкой Кашгарии», – подумал кул.

Но это не пошатнуло его желания помочь несчастным, попавшим в такое же горестное положение невольника, в какое десять лет назад угодил он сам, когда дикие туркмены пришли с аламаном в их мирную деревню под Мешхедом. Многих тогда угнали в рабство, вот и он оказался на невольничьем рынке сначала в Хиве, а потом и в Бухаре, где вместе с пловчи был продан арык-аксакалу из горного кишлака.

Второй раненый не сопротивлялся, и кул затолкал несколько порций риса в его рот, который напоминал охотничью яму в густом лесу. Потом он засунул кусочки сахара под заблёванные рубашки бедняг и, передвигаясь по-паучьи, поспешил скрыться, поскольку шепелявый стал громко икать и этим привлёк внимание деревенских собак, которые спали неподалёку и даже во сне нервно скалили зубы, как будто рычали, обратив морды на пленников.

* * *

В комнату внесли несколько подносов с чаем и сладостями: белым изюмом и сахарными конфетами. Кул-перс поставил перед гостями фарфоровые пиалы и разлил солёный чай с курдюком. Следом вошёл второй слуга. В руках у него было блюдо, на котором громоздилась гора пахучего оранжевого плова, приправленного барбарисом и зирой.

Вельможи несколько расслабились и постарались на время забыть о постигших их неудачах. Арык-аксакал взглядом прогнал персов, а сам стал аккуратно отделять рёбрышки друг от друга. Это не требовало ровно никаких усилий, поскольку мясо ягнёнка было приготовлено как надо и мягкостью могло соперничать с зефиром.

– Сколько жителей в этой деревне? – спросил старика Осман, с жадностью посасывая корейку, заправленную сладкой морковью с корочкой.

– Сорок два дома, таксыр[74].

– А стадо вы пасёте совместно? Или есть в вашей деревушке ещё богачи, кроме тебя? – Осман ткнул старика в бок жирным от плова пальцем и сощурился.

Аксакал едва не провалился под землю от страха. Он упёрся взглядом в ковёр на полу и прошептал еле слышно:

– Совместно пасём. Стадо у нас небольшое, всего не больше сотни овец, десяток коз…

– Хорошо, хорошо. Думаю, моим воинам этого хватит, чтобы не подохнуть с голоду в пути до Самарканда. – Осман отрыгнул.

Искандер-хан, умудрявшийся вкушать плов не сгибая спины, улыбался одними глазами, будто наблюдая за боем борцов-палуанов[75], где против быкоподобного силача зачем-то выставили безбородого мальчишку.

– Помилуй, таксыр! Как же мы будем зимовать? Вы оставите нас без еды… – взмолился аксакал.

– Не хочешь ли ты, старик, чтобы ваше стадо досталось поганым кафирам? Они ведь идут за нами по пятам и скоро будут здесь.

– Аллах милостивый! – Хозяин дома больше не мог сдержать слёз.

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, насколько прав заезжий господин. Лучше пусть их маленькое стадо достанется защитникам ислама! Аксакал вытер побледневшее лицо.

– Иншаллах, таксыр, пусть будет по-вашему. Храбрецам нужно мясо, а мы уж как-нибудь протянем на плодах земли. Но как же наши жены? Ведь придут неверные… И их много…

– Пророк Иса! – заорал Осман, выкатив и без того круглые, выпуклые глаза. – Что говорит этот похотливый старик? Сколько же лет твоей жене? Застала ли она царствование хромого эмира?[76] Поверь мне, если твоя ненаглядная жёнушка не сумеет насчитать больше трёх зубов у себя во рту, то даже самый бедный ак-сарбаз на неё не позарится!

Арык-аксакал огляделся в поисках поддержки. Он надеялся на защиту вельмож от такого оскорбления. Но Искандер-хан глядел на него безразлично, и казалось, что он скорее примет участие в судьбе медного чайника, что стоял на низком столике, а Ахмад-мирахур пребывал в каком-то отупении, сидел покачиваясь, и даже не притронулся к еде.

Униженный старик поклонился и вышел, чтобы знатные гости не видели его горьких рыданий.

– Итак, Аллаяр мёртв, а мы живы, – снова завёл Осман. Его больше всего волновало, как они предстанут перед глазами государя, в то время как над Джизаком реют штандарты его бывших соплеменников. – Что будем делать?

– А что здесь поделаешь? – будто очнувшись ото сна, произнёс Ахмад. – Если эмир, пусть он царствует до седины в бороде, решит насадить наши головы на пики, то, видит Аллах, он правильно сделает. Мы недостойны лобызать даже пыль его следов.

Осману такой ответ