Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– О каком золоте ты говоришь? В последний раз я видел золотую тиллю[61] ещё при прадеде нашего благородного эмира!

Эти пререкания или учёный спор могли продолжаться до самого вечера, пока не подоспеет мясо и жёны не призовут своих мужей по домам, к ужину. Но сегодня, к неудовольствию жителей кишлака, этому не суждено было произойти.

Резкий свист нарушил мирную тишину округи. Ему вторило эхо, снова и снова хлеща слух, до боли в перепонках. А едва оно стихло, послышался отдалённый гул боевых рогов.

К кишлаку приближались вооружённые всадники. Это не сулило ничего хорошего его жителям, ибо отряд двигался со стороны неприступного Джизака.

Вечер того дня выдался торжественно-тихим. Только слышались осторожные всхлипы женщин да сдержанные переругивания. Многим пришлось устраиваться на ночлег прямо на улице, хотя собственные их дома находились у них перед глазами. Сельчане не отведали ужина, так заботливо приготовленного их жёнами. Они только робко бранились на пришедших аламанов[62], занявших их дома и беззастенчиво опустошавших погреба. В кишлаке хозяйничал отряд бухарских всадников.

Шумно было только возле дома арык-аксакала. Но это не был шум веселья, как бывает, когда к порогу являются долгожданные гости или собираются родичи для тоя.

С женской половины дома доносился громкий, пронзительный плач:

– Лев наш пал, о горе! Из глаз льются слёзы, словно потоки горной реки. Бек наш сделался шахидом, о горе! Гнев неверных теперь падёт на нас. Улетел наш сокол к Всевышнему, о горе! На кого ты нас оставил? О горе нашему народу, о горе! Сила гор – в скалах, сила нашего бека – в его храбрости! Увидим ли ещё его мужественный лик, увидим ли его степенную походку? Аллах, смилуйся над нами!

У дома аксакала, вдоль всей передней стены, стояли караульные с факелами. Возле ворот приосанились двое сарбазов[63], которым было велено никого не пускать. Один из них держал в руке реющий на ветру байдак – знамя туксабо, главного военачальника бухарского эмира, а перед ним была воткнута в землю длинная пика с чёрным стягом, говорившим о том, что военачальник вручил душу Всевышнему.

Хозяин дома, арык-аксакал, сидел снаружи, вместе со своим другом муллой. Ему дали лишь несколько минут, чтобы он наказал своим женщинам не высовываться и петь поминальный плач. И он был безмерно благодарен за это, ибо даже мечтать не мог, что дом его посетят столь знатные люди. Таким благородным вельможам, которых, ко всему прочему, сопровождали несколько сотен вооружённых всадников, была дозволена любая бесцеремонность. Самому аксакалу велели резать барана и ставить казаны для плова, а по приготовлении разрешили зайти в собственный дом и присоединиться к гостям.

А пока в его комнате проходило тайное совещание.

Когда умершему оказали должное уважение и плач по нему приутих, трое бухарских военачальников провели ладонями по бородам. Смирение на их лицах тут же сменилось неприязненными гримасами. Они обменялись гневными взглядами.

– Горе нам, горе! – Один из мужчин, по виду старший, с проседью на висках, но могучим телосложением, будто вторил словам погребального плача. – Как мог я послушать тебя, Искандер-хан, позор на мою голову! Как я позволил уговорить меня покинуть крепость! Теперь моя жизнь стоит не больше медного фалса![64]

Человек, к которому были обращены эти упрёки, сидел откинувшись на подушки. Его коричневое, с бронзовым оттенком лицо напоминало морду затаившегося в тени тигра. Тонкие усы над выпирающими губами и короткая бородка отличались от курчавых, солидных усов и бород бухарской знати. Змеиный изгиб бровей и складка между обведёнными сурьмой глазами делали взгляд его острым, подобно лезвию шамшира[65], что лежал возле него в изогнутых ножнах. Искандер-хан казался расслабленным, даже надменным.

Людям, с ним незнакомым, он мог показаться беспечным сыном какого-нибудь владетельного бека, благодаря положению отца получившим от эмира серебряный с чернью топорик как знак высокого положения в войске.

– Ты всего лишь наёмник, Искандер-хан, и я не могу судить тебя… – продолжал сокрушаться старший мужчина.

Ярлык мирахура – начальника конюшни, дававший право въезжать во дворцы верхом, был заткнут в складки его чалмы. Это был храбрый Ахмад-бахадур из узбекского племени мангытов – того же, из которого происходила династия самого эмира. То были наиболее воинственные части бухарской конницы, которую повелитель отправил укрепить джизакский гарнизон, под начальством ныне покойного Аллаяра-парваначи[66].

– Что тебе до нашего поражения, до павшего на милость неверных Джизака? Всего лишь очередной лоскут, вырванный из халата нашего падишаха. Ты давно лишился своей родины, и теперь… Эх!..

Улыбка исчезла с лица Искандер-хана. Следующие слова, уже готовые сорваться с уст Ахмада, могли привести к непоправимому.

Но тут в разговор вступил третий мужчина, с пышной чёрной бородой, округлым лицом и светлыми бровями, будто выжженными азиатским солнцем, с прошитой золотыми нитями такией[67] на выбритой голове. Его звали Осман.

– Что толку в причитаниях, Ахмад-мирахур? Свершённого не воротить. Парваначи Аллаяр погиб. Нет больше Аллаяр-бека, равно как и его войска, а Джизак достался русским.

Глаза мирахура[68] блеснули. Все знали о его беспримерной смелости, о многочисленных лобовых атаках, в которые он водил своих узбеков, глядя прямо в жерла огнедышащих пушек христиан. До нынешней поры, когда он разменял пятый десяток и мышцы его стали обмякать, уступая всё больше места подкожному жиру, он считался одним из лучших наездников ханства и в конной борьбе мог одолеть даже молодых. И хотя его всё реже называли бахадуром[69], – как во времена лихой молодости, когда он вышибал воинственных туркмен-теке[70] из пределов Бухары, дважды во главе эмирова войска брал Коканд или первым взбирался на стены мятежного Шахрисябза, – все помнили о его славных делах. Теперь он носил титул мирахура и был одним из самых приближенных людей эмира.

Такого человека, как Ахмад-бахадур, опасно было оставлять при войске, да ещё и во главе узбеков, готовых пойти за ним хоть в пекло ада. Поэтому эмир Сеид Музаффар предпочитал держать его при себе во дворце, тонувшем в роскоши и неге. И только когда войско христиан, покоряя одну крепость за другой, подошло к Тамерлановым воротам, эмир решился пойти на крайнюю меру – дозволить Ахмаду-мирахуру снять ржавчину с его славной сабли, оседлать застоявшегося, раскормленного коня, призвать своих мангытов и отправиться в Джизак.

Сегодня глаза постаревшего бахадура блестели не искрами гнева, а слезами горя и отчаяния. Он сожалел, что покинул Джизак, предпочтя сохранить жизнь своим доблестным узбекам, вместо того чтобы последовать примеру Аллаяра – истинного героя.

Когда христианские воины прорвались в цитадель, главнокомандующий бухарского