Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Шляхтич едва сдерживал смех, но внешне при этом старался показать солидарность.

– Стол я с тобой не разделю, пан брат, прости, – продолжал поручик, – ибо попить чаю у этой славной дамы оказалось всё равно что быть приглашённым на пир к индийскому махарадже в честь победы над другим индийским махараджей. Говорят, в британской Индии их тьма тьмущая, этих махараджей. Клянусь, я столько не ел, даже когда был розовощёким дитятей на попечении нянюшки в тамбовском имении отца.

Кирсанов был раздосадован и даже выглядел хуже, чем обычно. Ему явно требовался отдых перед грядущим званым ужином. И он точно не горел желанием возвращаться в их с Яном лачужку, где в его постели спал сном праведника бывший раб.

Крашевский же успел наполнить желудок настолько, чтобы не вспоминать о еде до следующего дня и не бросаться на кушанья во время званого ужина, как последний холоп. Бесспорно, стоило бы ещё залиться бутылочкой вина для озорного блеска в глазах, ведь предстоял светский вечер, но шляхтич решил не торопиться.

Фрак его ещё не просох, но поляк уже свыкся с офицерским кителем Кирсанова. Он был вынужден признать, что выглядит в нём, даже без знаков отличия, вполне подобающе. Теперь следовало разве что побриться и умыться, да поспать часок, чтобы выглядеть в обществе пристойно.

Старушка-прислужница сразу после трапезы хозяйским жестом позвала Яна следовать за собой, что он и сделал, оставив Кирсанова пыхтеть папироской у окошка. Она отвела поляка в комнатку в задней части дома, где, по всей видимости, прежние хозяева совершали дарет, сиречь ритуальные умывания перед молитвами, как принято у азиатов.

Здесь и не пахло вездесущими бывшими рабами. Вероятно, именно в этой комнатке умывался хозяин дома – священник. Было здесь и зеркальце, и бритва, и даже какие-то ароматические масла. Старушка указала на чистые полотенца и бочонок с водой, потрепала Яна по плечу и удалилась.

«С первого заработка куплю этой ангелоподобной старушке корзинку фруктов», – подумал поляк и принялся за свой туалет. Все его мысли были заняты Лизой, и ни Саблин, ни страх, испытанный во время вчерашнего бунта, ни даже смутные перспективы дальнейшей жизни не могли вытеснить образ этой прекрасной и мужественной девушки.

Вернувшись освежённым и благоухающим, Крашевский обнаружил в кухоньке не только Кирсанова, но и священника, о котором был так много наслышан, но с которым до сих пор не имел случая познакомиться лично.

Шляхтич сразу почувствовал расположение к этому человеку, выглядевшему, скорее, как списанный со службы казак.

– А! – заорал Кирсанов. – А вот и мой щедрый покровитель! Знакомьтесь, батюшка. Вот этот господин, мой закадычный друг и попутчик, пригрел бедного гусара и не жалел никаких средств, дабы я не помер от жажды, а мой конь – от голода.

– Не шуми, дуралей! – отмахнулся батюшка от Кирсанова. – Тебе до́лжно благодарить Господа за то, что он посылает тебе помощь и покровительство. А ты только пьёшь беспробудно да чревоугодничаешь. Вечером придёшь на исповедь, а не то попрошу начальника тебя в лазаретную роту записать али оставить при штабе.

– Смилуйся, батюшка! Хуже и придумать невозможно. Чтоб я, корнет Александрийского полка, да в штабах штаны просиживал! Боже упаси!

– Тогда покайся.

– Приду, приду, батюшка, вот вам крест! А не то, сами приходите. Небось начальник и вас пригласил на званый ужин?

– Господь с вами, бражничайте без меня… Только помните меру, не слишком усердствуйте, ибо вам скоро в бой во имя Иисуса Христа.

– Так ведь и вы на передовую?

– И я, – кивнул отец Андрей и повернулся к поляку: – Ксёндз наш войсковой помер, да упокоится с миром его прах. А потому, уж не взыщи, чадо, не осталось у тебя образца и наставника в житии, в духе и вере.

– Стало быть, в русском войске много солдат католического вероисповедания? – спросил Ян, заинтересованный не столько количеством паствы умершего ксёнзда, сколько тем, что в российском войске служат поляки. Он не поверил Саблину, когда утром тот рассказывал о польских офицерах в российских туркестанских отрядах.

– Душ по десять в каждой роте наберётся. Да офицеров с дюжину. Поляки, литвины, немцы. Даже один итальянец был. Нынче он при генерале, с войском. Прибыл шелковичного червя искать, пройдоха, говорил, что в их пределах червь сей извёлся. Да только в глубь Азии ехать струхнул, едва эмир бухарский нам войну объявил.

– Матерь Божья! Так много поляков?

– Есть, есть. Служат на благо нашего Отечества и царя-батюшки наравне с другими. У нас даже патер имеется для окормления протестантов! И татар много в войске, и киргизские отряды… Этим-то новых храмов не требуется возводить, ибо в Ташкенте почти триста мечетей имеется.

– Я этого не ведал, – потрясенно вымолвил Крашевский.

– То-то. Всем людям утешение и помощь Божья потребны. Посему завтра приходи на молебен.

Поляк кивнул.

Он подумал о бывших рабах, которых, скорее всего, этот поп намерен вскоре крестить. И вдруг обнаружил, что вместо привычного сарказма и ехидного самодовольства человека, уверенного в том, что разгадал чьи-то скрытые корыстные мотивы, испытывает к попу какое-то тёплое чувство. Яну даже показалось, что священник с располагающим, хоть и несколько отстраненным лицом напоминает его давно умершего деда. Тот был человеком искренне веровавшим, но при этом частенько рассказывал маленькому Яну истории, в которых изобиловали языческие персонажи вроде чертей, леших или русалок. Эти занимательные, хоть и жутковатые легенды будоражили воображение ребёнка.

– Сказывайте, удобно ли устроились? – участливо спросил батюшка.

Гордец Крашевский, прежде чем вспомнить о больном, за которого он взял ответственность перед Лизой и которого должен был передать на попечение священника, подумал об оплате за проживание.

– Не тревожьтесь, отче. Его благородие Саблин предложил мне должность при законодательной комиссии, и я надеюсь уплатить за…

– Полно, чадо, не о том толкую. Куда, говоришь, он тебя хочет приписать? В петербургскую комиссию? Так ведь она при войске…

– Ба! Значит, ты всё-таки решил составить нам общество в завтрашней поездке? – вставил Кирсанов.

Прежде чем шляхтич успел кивнуть, он заметил недовольство на лице священника и был этим удивлён. Ему казалось, все только и ждут от него согласия на государеву службу, дабы увидеть, что его мятежная воля сломлена.

Но поп явно был не рад. Он вздохнул, посмотрел на своих собеседников, задержав на каждом печальный, почти трагический взгляд, и обратился к Кирсанову.

– Вижу, горячий ты, головушка беспокойная. До битвы, до славы охоч. Засиделся в тылу, покуда другие за царя и Отчизну кровь проливают. Не лезь на рожон, успеешь ещё свой кусок свинца отыскать. Оглядись, с людьми познакомься, с офицерами здешними подружись. Да хотя бы и бражничай, кути, пока Господь время даёт. А на войну успеешь ещё…

Кирсанов