Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

не заметишь, когда минуешь, и так без конца. Туман лежал неподвижно. Не было слышно ни звука. Хоть бы птица крикнула, он пошел бы за ней. Но птицы, вероятно, вовремя выбрались из этой колдовской пелены!

— Пеструха! — крикнул он громко, обрадовавшись звуку собственного голоса, и тут же пред ним предстала утешительная картинка: Пеструха лежит, широко распластавшись на соломе, рядом с ней еще мокрый теленочек, которого она облизывает.

«Хорошо!» — подумал Баец, чувствуя, что эта мысль согревает его и на сердце делается тепло. «Блужданиям придет конец», — эта мысль подбодрила его, и он решил, что дальше не пойдет. Зачем! И так все должно кончиться.

«Заблудиться, что называется, в собственном лесу! Вот уж глупость так глупость! Не найти дорогу! Да кто ему поверит! Туман? Не выбраться из тумана!»

Одежда на нем стала тяжелой, он чувствовал, что она вся промокла, словно он все эти дни ходил под моросящим дождем, и сама кожа, казалось ему, пропиталась водой, как и щеки, волосы, ресницы.

Баец утерся платком и очень удивился.

Удивился тому, что снова идет, то есть снова кружит, независимо от своей воли, просто не может иначе.

Сидеть на одном месте? Всю длинную ночь и весь день? Это невозможно. Он сам бы превратился в туман. И поэтому он снова шагал.

Однако что это? Разве он не был уже на этой дороге? На этом месте? Вчера или позавчера? Разве это не его след — рядом со следами колес. Он точь-в-точь такой же, как тот, что Баец только сейчас оставил. Да, это его след. Значит, он кружит вокруг себя. Его сразу охватила усталость.

Баец присел на чистую, поросшую мхом скалу, возле дороги.

«Черт возьми! — осенило его вдруг. — Гора не может передвинуться в сторону, но ведь я-то могу!»

Видения повторялись — старый больной отец на печи, раскрасневшаяся от волнения невеста, Пеструха на соломе. Потом он услышал распрягающего лошадей Кобала:

— Баец задержался в лесу, он придет попозже!

Жена вошла в дом, как ни в чем не бывало, закрыла дверь и задумалась о чем-то своем. А Баеца нет и нет.

— Не волки же его растерзали! — говорит, наверное, сегодня Кобал. — В туман он не пойдет. Туман в лесу что море.

И Баец снова устраивает себе постель. Но трава, валежник и даже камни — все мокрое. Постелил он себе у дороги под скалой, он совсем пал духом.

Ночью он проснулся. Ему причудилось, что кто-то ломает его закрытые ставни. Потом ему видится, как Пеструха вздрагивает у яслей, и он немедленно вскакивает.

Ветер ломает трухлявые ветки в буковом лесу. Но это лишь редкие порывы, снова все стихло. Нет, сверху опять подуло, и он чувствует, что вокруг него все пришло в движение, кружится, мешается, вздрагивает.

Эгей! В широком окне неба показывается первая звезда, Баец вне себя от радости. Он стоит как вкопанный и ждет, что будет дальше. С дерева с шумом срываются и падают сквозь ветви несколько гнилых сучьев, теперь на небе уже три звезды, четыре, на северной стороне их становится все больше, однако рваные лоскутья тумана и облаков опять закрывают их.

Теперь ветер задул равномерно. Холодный, освежающий гость из далеких краев. Баеца окружает незнакомый ночной свет, такой густой, что так бы и дотронулся до него руками. Мимо него проплывают причудливые пряди и обрывки тумана, они кажутся ему ведьмами, что слетаются на волшебную гору, как читал он в детских сказках. Они последний раз оглядываются на него и исчезают. Но появляются и проплывают мимо новые.

Ураган становится хозяином. Баец с трудом различает вдали на горных вершинах черные ели — как их много! С этой стороны он никогда их не видел. Как же далеко он от дома!

Баец снимает куртку и перебрасывает ее через плечо, чтобы просушило ветром. Он идет к высокому лесистому пригорку, где решает дождаться утра и осмотреться.

У самой вершины устраивается среди камней и засыпает. Ветер гудит над ним. Когда он просыпается, солнце стоит уже высоко.

«Как высоко!» — думает он, пристально вглядываясь в него. Он вспоминает, как тосковал по солнцу, и ему кажется невероятным то, что случилось.

Но осмотревшись, он видит, что меж ним и его домом необозримые леса.

«День хода, — думает он. — К ночи, может, поспею!»

И тут же отправляется в путь, ветер дует ему в спину.

Еще до наступления ночи забредает он в лесную сторожку у дороги. Он совсем выбился из сил от голода и усталости.

Лишь на утро пятого дня Баец приходит домой.

— Мы уже молебен по тебе отслужили! — говорит ему жена, подталкивая теленка к Пеструхе, когда Баец неожиданно входит в хлев. — Простились, можно сказать. А отец не вынес беды, невеста еще за столом сидела, когда ему плохо стало. Вчера вечером похоронили. Молодые пошли на железную дорогу.

Баеца обливает холодный пот.

Он садится на колоду, и его долго трясет. Потом вытирает капли пота с лица, идет в дом и произносит:

— Рождение, жизнь и смерть за это время прошли мимо меня!

Перевод со словенского Т. Жаровой.

Прежихов Воранц

ЛЕВЫЙ КАРМАН

У соседских детей не было матери. Она умерла год назад, оставив целый выводок ребятишек мал мала меньше. Но эта потеря не была единственным несчастьем в семье — соседской детворе не хватало не только материнского тепла, но и кое-чего другого, и тут, пожалуй, скрывалась беда пострашнее. В доме у них обычно не водилось даже хлеба — слишком бедной была соседская лачуга. На поле у них созревало немного овса да ячменя, и зерно это берегли до весны — до тяжелой страдной поры. А зимой они не мололи муки и не пекли хлеба, жили кое-как на печеной картошке и овощах — вареном турнепсе и свекле, насколько хватало в погребе этих припасов.

Поэтому соседские ребятишки частенько приходили к нам через разделявшее нас поле. В нашем доме тоже не водилось большого достатка, ведь мы были всего-навсего издольщиками, но такой нищеты, как у соседей, мы не знавали. У матери было доброе сердце, она жалела соседских сирот и всегда находила для них то остатки от обеда, то сушеные фрукты или кусок хлеба.

Зимой, когда наметало много снега, соседи протаптывали к нам глубокую тропинку. Справа и слева от нее расстилалось ровное белое поле, над которым гонялись друг за дружкой голодные вороны. На этой тропинке иногда показывалось пять черных крапинок, медленно двигавшихся от соседского дома к нашему. Впереди колыхалась самая большая крапина, за ней следовали крапинки поменьше.