Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

секунданта, чтобы вызвать на смертный поединок, каждый жест этой представительной особы, исполненной сознания общественной значимости и веса, встретит в венгерских придворных кругах несомненные симпатии. К обоюдному удовольствию венгерского Адмирала и своего Суверена[9] этот превосходный актер придворного амплуа безукоризненно, со свойственным ему искусством проведет свою роль на будапештских паркетах.

«Он прекрасно выглядит, этот подтянутый с проседью господин, — подумал Камилло, делая шаг вперед, чтобы поздороваться со своим высоким посетителем, застывшим в трех шагах от него в своем темном одеянии с резко выделяющимся на его фоне белым шелковым шарфом вокруг белого, как белый снег, шелкового галстука, но тонкая, холеная, белая господская рука с массивным золотым блестящим перстнем-печаткой, семейной реликвией Эмиричких, поникла вместе с перчаткой и обшлагом реглана, словно мертвая, явно не проявляя ни малейшей склонности принять протянутую руку сына, который тут же отказался от привычного жеста, сделанного импульсивно и без всяких тайных целей.

Первая непосредственная мысль, что привлекательный и элегантный человек, посетивший его контору, является его отцом, мгновенно затопила Камилло теплой волной любви и нежности, ибо сколько бы он ни клеймил разнообразные карьеристские махинации этого высокопоставленного господина, в силу необъяснимой тяги своего физического естества он был связан с этим человеком сентиментальными узами и теплота его собственных чувств долгие годы питала ноюще-пронзительное чувство к личности отца, с которым он прошел, можно сказать, почти половину своего жизненного пути, как выразился Поэт в начале своей «Божественной комедии». Несмотря на то, что Камилло было совершенно ясно, что старый явился сюда оскорбленный и возмущенный невероятным общественным скандалом, разразившимся в связи с отказом сына от родовой фамилии, в порыве чистых и наивных чувств он поначалу искренне обрадовался этому приятному господину и бросился ему навстречу с распростертыми объятиями, когда же тот, в своем до горла застегнутом реглане, со шляпой, перчатками и зонтом в руках застыл неподвижным истуканом и воззрился в глаза своего сына стальным холодным взглядом, наподобие клинициста, с ледяным вниманием изучающего несчастных слабоумных, не знающих, что они творят и потому не могущих осознать последствий своего постыдного поведения, Камилло, словно ослепленный, несомненно, намеренным отказом от человеческих чувств, прикрыл левой рукой глаза и поник головой, будто пристыженный гипнотической силой отцовского упрека и оставался так секунду-другую, а потом, отняв руку от глаз и обратив взгляд на своего родителя, спросил его, сдерживаясь, с призвуком нервной иронии: «Какому счастливому случаю он должен быть обязан за редкостную и давно не оказываемую ему подобным образом честь терпеть оскорбления от принятого им по его же собственной инициативе лица, начавшего свой визит демонстративным отказом от протянутой руки, а затем инкриминировавшего ему целый ряд обвинений и это, так сказать, вместо приветствия, без всяких предисловий».

— Я не понимаю, кто кого здесь оскорбил?

И хотя старый понимал, что явился к сыну без заранее продуманного и детально отрепетированного плана, скорее поддавшись порыву, под впечатлением от сообщения в «Народных новинах», хотя он сознавал всю грубость своего намеренного отказа пожать руку этого типа, все же он был потрясен тем, что Камилло отреагировал не менее резко. На первый удар сын ответил тоже ударом, по всем правилам фехтования — выпад на выпад. И этот дерзкий отпор лишь сильнее раздул пламя уязвленного и негодующего возмущения этим безответственным сопляком, который еще смеет кичиться и кокетничать своей глупой логикой, вместо того чтобы признать себя виновником неслыханного скандала и умерить свой пыл.

— Как, разве эта идиотская выходка, о которой пишут сегодня в газетах, не есть оскорбление? Или, может быть, это веселая шутка? И после этого у тебя хватает совести спрашивать, о чем идет речь? Ну, нет, мой дорогой, при всем своем кретинизме ты все же не настолько глуп, чтобы не знать, о чем идет речь! Я тебя спрашиваю, чем объяснить эту твою идиотскую выходку, вот для чего я пришел сюда, а совсем не для того, чтобы упражняться тут с тобой в мудрствовании, ты меня слышишь? Что же ты молчишь, говори, слышишь, у меня нет времени!

— Если у тебя нет времени, очень жаль, но тогда изволь, займись своими делами, я тебя не задерживаю, — сказал Камилло с видимым спокойствием, однако же его голос дрожал и, от напряжения, от унизительного сознания, что с ним обращаются, как со слабоумным дурачком, у него перехватило дыхание.

— Ах так, значит, изволь заняться своими делами, и это все, что ты можешь ответить отцу, который пришел к тебе потребовать объяснения, за что ты ему плюнул в лицо на глазах у всего света? Ты не только слабоумный, но и преступно бесчувственный, ты слышишь, о чем я тебя спрашиваю, ты можешь объяснить, указать непосредственные причины этой твоей наиновейшей гнусности?

— Прости меня, но, пожалуйста, не повышай на меня голоса! Если ты намереваешься продолжить разговор в том же тоне, я, к сожалению, не смогу тебе ничего объяснить и не гарантирую к тому же, что сумею, сколь я не склонен придерживаться элементарных приличий, удержать себя в руках, ибо, если уж говорить об оскорблениях и гнусностях, то прошу тебя принять к сведению, что мой поступок является весьма мягким ответом на все твои оскорбления и гнусности, если уж ты так хочешь знать какие-то непосредственные мотивы, которых лично у меня нет и не было. Не сделай ты из себя карикатуру, над которой потешается твоя собственная шайка, это стадо ослов и обезьян, в которой ты разыгрываешь роль министра и посла, не опозорь ты тем самым своего имени, я бы не имел никаких субъективных причин для этой, признаюсь, глупой формальности! Пойми меня и прошу тебя, не давай мне уроков хорошего тона, будто мы в школе бальных танцев! Никаких особых личных мотивов во всей этой глупой затее нет и не было, — заключил Камилло и поднял на своего собеседника исполненный сострадания взгляд, постепенно успокаиваясь, остывая и начиная испытывать неловкость за свою излишнюю горячность.

— Отказываться от всего, конечно, самое простое, однако же бессовестно защищаться перед судом таким дешевым средством, как отрицание. Невозможно себе представить, чтобы человек отрекся от своего честного семейного имени без особых причин.

— Дешевое отрицание фактов перед судом! Но разве я и в самом деле нахожусь перед судом, и какие же я факты отрицаю перед твоим судом, когда заявляю, что мой поступок вызван исключительно твоими безобразными выходками! С моей стороны это не отрицание, а громогласное обоснование поступка, если уж ты вынуждаешь меня следовать глупейшей адвокатской процедуре…

— Отлично, пусть мы не на суде, но все же, принимая во внимание мой