Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

родительский авторитет, ты должен признать за мной право считать себя своего рода форумом! Это право принадлежит мне по закону природы, — во всяком случае, еще какие-то минуты, пока я тут разговариваю с тобой. И я снова прошу объяснить, за что ты подверг меня поруганию, такому ужаснейшему поруганию?

«Он делает вид, что из всего сказанного не понял ни одного слова. Этот разговор длится вот уже почти целых два десятилетия, и поскольку этот диалог, так сказать, ведется между двумя разными мирами, бессмысленно что-либо доказывать и объяснять», — подумал Камилло, ощущая совершенную бесполезность всяких дальнейших слов. «По той же самой логике и он бы мог, как сын, в свою очередь задать своему господину отцу столь же логичный вопрос, это право принадлежит ему по тому же закону природы: «За что ты сам подвергаешь меня гнусному поруганию, когда в качестве министра одного палача являешься ко двору другого палача, истребившего десятки тысяч людей и продолжающего и по сей день давить людей как мух?» Но не сказал ни слова. Ему было очевидно, что положительно нет никакого смысла снова пускаться в политическую дискуссию с человеком, который уже много лет обнаруживает неспособность следовать логическому развитию мысли, ибо он попросту глух к такого рода логике. Чувствуя, что надо как-то ответить, раз он так на этом настаивает, Камилло сделал еще одну попытку втолковать отцу свою точку зрения:

— Хорошо, папа, послушай меня, я бы предпочел разойтись без лишних слов! Этот наш дриблинг ни к чему не приведет. Мы соревнуемся в нем еще с гимназии и совершенно бесплодно — par distance![10]

— Ах вот как, — par distance, узнаю в этом почерк трусов и подлецов, не имеющих моральных сил взглянуть на последствия своего преступления! Характернейший случай из уголовной практики — проткнуть человека ножом, пролить кровь, а потом, — простите, господа, mir nichts — dir nichts[11], pardon, разойдемся без лишних слов, als ob nichts geschehen wäre[12]. Нет, нет, послушай, я с тобой говорю последний раз в жизни, но не отпущу тебя до тех пор, пока ты мне не объяснишь, что тебя толкнуло на эту низкую провокацию?

И снова между отцом и сыном опустилась завеса. Камилло, возымевший было минутную надежду уклониться от прямого и ненужного столкновения, помрачнел от вскипевших в нем мыслей.

— Отлично, но разве не вышел указ, что ты назначаешься Envoyé spécial[13] при Хорти?

— Вышел, ну и что? Да, вышел, допустим, но к чему этот глупый вопрос?

— Глупый, отлично, но если мой вопрос глупый, то рука, подписавшая указ о твоем назначении, кровавая рука, да будет тебе известно, эта рука погубила массу ни в чем не повинных людей и по сю пору проливает кровь на земле, а твоя деятельность и связанная с ней миссия в Будапеште, разбойничья и преступная деятельность, в которой нет ничего такого возвышенно-таинственного, что было бы не доступно самым примитивным мозгам! Это деятельность двух кровавых сообщников, ибо твой дружок — Адмирал, окопавшийся в Будапештском дворце, не что иное, как гангстер! Спроси, только Дунай, сколько трупов сплавляется к нам ежедневно по милости твоего благородного господина Адмирала?

— Будь я настоящим отцом, я бы должен был сейчас же, на этом самом месте задушить тебя собственными руками, потому что ты не человек, потому что в тебе нет ничего человеческого, ни вот на столько. — И он показал на кончик своего ногтя. — Ты выродок!

— Что же ты тогда удивляешься, что, будучи выродком, я отрекся от твоего отцовства, и при этом официально и открыто, чтобы избавить тебя от необходимости носить одно имя с этим самым непотребным выродком, — возразил Камилло, чувствуя, что снова теряет над собой власть и под воздействием отцовской ненависти поддается головокружительному хмелю омерзительной потребности противопоставить ему такую же тупость и злость и разить кинжальным острием безжалостных слов.

— Для чего ты лжешь? — сурово прервал его отец. — Указ о моем назначении опубликован каких-нибудь три дня тому назад, между тем как ты свое подлое прошение подал уже два полных месяца тому назад, или ты думаешь, что ты и в самом деле окружен одними недоумками?

«Да, да», — прервал Камилло течение своих мыслей, отказываясь от намерения, ввиду полнейшей его бесполезности, перечислять политические подвиги отца, а тем более последний, самый смехотворный, когда тот взялся перед лицом всего мира играть роль этакого «объединителя югославян»[14]. Какой смысл цитировать все его речи, все адреса и телеграммы, все резолюции и программы, о которых столько было переговорено с того самого злосчастного ноябрьского дня, когда этот ладаньский помещик, оружием подавивший восстание своих крестьян, еще в крови, черный от пороха, примкнул к рядам «освободителей»?[15] Какой смысл заниматься выяснением того, когда, кто и каким числом послал свое письмо и было ли оно датировано задним числом или нет?

Итак, оттеснив все эти мысли и снова беря себя в руки, он только и мог сказать как бы в косвенное оправдание своего поступка, что идея отказа от своего фамильного имени возникла у него много лет назад.

— Ты хотел бы непременно знать, какими мотивами руководствовался я, отказываясь от нашего фамильного имени, но мне кажется, они давно уже известны…

— Значит, ты давно уже вынашивал свой замысел, прекрасно, но ты никогда ни единым намеком не давал мне понять, как далеко ты намерен зайти в своих выводах! Ты болтал по своему обыкновению массу всяких глупостей, но что ты готовишь покушение на своего родного отца, кто из нормальных людей мог бы подумать об этом?

— Угрожать тебе этим, я был уверен, бесполезно, что же касается моих аргументов, для тебя они ровно ничего не значат, это я также знаю с давних пор! Еще со времен Hungaricum’а[16] дорогой мой, так что, слава богу, диспутами я по горло сыт и поэтому позволял себе жить своим собственным умом, тебя же не предупредил относительно моего решения просто потому, что я и сейчас убежден в том, что наш с тобой сегодняшний разговор в этом смысле абсолютно бесполезен…

— Значит, ты исподтишка натачивал клинок для своего отца и только выжидал удобный момент, чтобы его сразить! Ты не промахнулся! Ты поднял руку на человека, который тебе лично никогда не давал для этого никакого, даже малейшего повода! Я тебя спрашиваю, спрашиваю в последний раз, ибо даю тебе слово, что, покинув эту комнату, я с тобой, покуда жив, больше никогда не увижусь, итак я тебя спрашиваю, — в пос-лед-ний раз, — ты меня слышишь, — разве я как отец