Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

за гнусное кривляние и издевательство? — прикрикнул старый на своего сына. — Или у тебя и в самом деле разжижение мозгов? Если так, тебе следует лечь на обследование в клинику! Кто, как не ты, был стопроцентно просербским человеком, и не я ли с великими муками обелил тебя в глазах Ронге, и, не будь Аманды, они бы упекли тебя в тюрьму, мой милый, и если кто-нибудь несет моральную ответственность за все то, что на сегодняшний день ты не признаешь объединением, так не ты ли в первую очередь один из них?

— Пусть я буду «один из них», и оставим это, мы же не в приемной Понтия Пилата, и, как я понимаю, сегодняшний твой визит не ставит своей целью выяснить, кто из нас «один из них», кто был или не был виновен во всем том, что произошло и происходит, ведь то, что происходит сегодня, — это одно, то, что происходило вчера, — это другое, и третье — это твои министерские указы! Все это совершенно разные вещи! На сегодняшний день мы не мадьяроны и не антимадьяроны. Я тебя спрашиваю, что это за «объединение»? В восемнадцатом году у тебя были реальные возможности избавиться от всех этих глупостей, когда тебя после ладаньского кровопролития простили и осыпали орденами как «выдающегося патриота», но нет, ты снова durch das Hintertür[32] пробрался на их придворный бал и теперь едешь как messenger-boy[33] к этому старому мошеннику в Будапешт, хотя у тебя был прекрасный случай увидеть, что там все липко от жирной человеческой крови! О, сколько ты кричал о Чести и о том, что эту Честь можно отмыть только кровью, так если уж тебе так дорого это Ehrenreinwaschung[34], что же ты не выбрался из этой свалки с чистыми руками?

— Я лишился ладаньского крова над головой, этот мужицкий сброд растоптал все мои прежние представления о народном и человеческом достоинстве, и чего ты теперь хочешь от старого, отслужившего свое чиновника, разве ты не видишь сам, что дела из рук вон плохи? И неужели crimen laesae maiestatis[35] попытаться прийти как истинному гражданину и патриоту на помощь стране, когда дело идет к трехименности?[36]

— Как же, как же, я имел честь прочитать эти твои хамелеонские разглагольствования относительно «трехименности»! Особенно остроумным было то, что именно ты выступаешь свидетелем в деле Ронге! Благодарю покорно за эту шовинистическую пропаганду, это было сверхмудро, мое почтение, но, короче, позволено ли мне будет узнать, для чего тебе понадобилось являться ко мне и выливать на мою голову ушат ругательств? Чем я могу быть тебе полезен, ибо мне трудно себе вообразить, чтобы твой визит носил чисто платонический характер?

— Нет, ты в самом деле не человек, господь бог, на мою беду, не наделил тебя ни единым благородным человеческим свойством, или ты действительно настолько отупел, что не ощущаешь полной непотребности твоего поступка. И в тот момент, когда перед тобой предстал твой родной отец, не находишь ничего лучшего, как глумиться над ним, вместо того чтобы быть ему благодарным за то, что он взял тебя под свою защиту? Впрочем, я в самом деле непростительно наивен, если еще мог питать в отношении тебя хоть какие-то, даже самые ничтожные иллюзии, впрочем, бог с ним, с per saldo[37], что есть то есть, но скажи мне, пожалуйста, твое решение отказаться от моей, вернее, нашей семейной фамилии, можно рассматривать как окончательное?

— Ты прочитал постановление в «Народных новинах», и я не представляю себе, что еще можно к этому добавить?

— Ввиду того, что все это с самого нового года обсуждается, как общественный скандал, о чем, я надеюсь, ты не остался в неведении, ты бы мог, так сказать, ввиду того, что все это дело, боюсь, будет комментироваться и в Будапеште, опубликовать свои пояснения, что тобой, предположим, двигали лингвистические или, скажем, патриотические мотивы, что речь идет о национализации фамилии, явлении сейчас у нас весьма распространившемся, когда многие прибегают к этому из национально-романтических побуждений, и что таким образом этот шаг не имеет никакого отношения к моему назначению на пост министра и вообще ко мне, как к твоему отцу, — словом, что-нибудь в этом духе, чтобы хотя бы для Будапешта соблюсти какой-то декорум, если ты не возражаешь…

— Не хочешь ли ты в самом деле, чтобы я поднимал на смех свое собственное, вполне трезвое решение, я не биржевой маклер и не иностранец, я не добиваюсь никаких концессий…

— Значит, твое решение непреклонно? Значит, ты остаешься при своем? Значит, это твое отречение — последние слова, которые ты говоришь своему отцу на прощание?

— Что до меня, то я не ощущаю никакой необходимости расставаться! Я до сих пор еще не перестаю надеяться, что ты рано или поздно осознаешь, что я прав. Сколько уже раз я оказывался прав, и, если ты вспомнишь, ты это неоднократно торжественно признавал, и поэтому, если ты считаешь, что нам необходимо расстаться, так это твоя точка зрения, которую я опять же не разделяю, и вообще, прости меня, я не в силах уследить за ходом твоих мыслей. О каком расставании идет речь? Признаюсь, я был, как бы это выразиться, несколько резок, но ведь, согласись, и ты меня не розами осыпал, а я, поверь, не хотел тебя оскорблять, серьезно, не хотел, и ты меня, пожалуйста, прости, что же касается перемены фамилии, то так сложились обстоятельства, что я должен был убрать внешние приметы сходства, и, наконец, мы должны признать друг за другом право на собственные политические убеждения, это всегда было одним из твоих либеральных принципов.

Последнюю реплику сына старый слушал в пол-уха, обматываясь шелковым шарфом и натягивая левую перчатку, палец за пальцем, разглаживая швы грубой выделки свиной кожи на среднем и с особой тщательностью на указательном пальце, после чего взял со стола правую перчатку, быстро ее надел, подхватил свой зонт, а затем и шляпу и так со шляпой и зонтом в руках застыл на мгновение, потупив голову. Наступила тишина, прерванная нервным трезвоном телефона в смежной комнате и громкими восклицаниями поверенного, старавшегося не потерять связь. Вслед за внушительным стуком в дверях появился Бурич:

— Простите, что помешал, вызывает Белград, господина доктора по поводу дела профессора Эрдманна из Вены вызывает профессор Эрдели-Эрдманн…

— Пусть передадут вам, Бурич, что они хотят, или через десять минут повторят вызов, если понадобится, сейчас я занят!

После этого телефонного интермеццо, когда имя профессора Эрдели-Эрдманна и его супруги встало между