Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Это свое «в пос-лед-ний раз» старик растянул по слогам и оно прозвучало жалобным собачьим завыванием в ночи: «о-и-й». От серо-зеленого комка соленой густой слизи, застрявшей в спазматическом горле, как бывает при гнойной ангине, глаза его увлажнились слезами. А из перехваченного тошнотворной пробкой горла сами собой вырвались теплые ноты едва ли не сентиментальной грусти, когда он торной дорогой испытанного приема двинул широкий фронт родительской любви против нечеловеческого высокомерия своего мерзкого выродка.

— Что ты молчишь, как идиот! — прервал наконец старик тишину затянувшейся паузы, пролившейся как целительный бальзам на отвратительные и жестокие слова, взмывшие в воображении Камилло целой стаей вспугнутых черных птиц.

Подняв голову, Камилло посмотрел на негодующего старого человека, стоящего со шляпой и перчаткой в руке, и ему на мгновение почудилось, что это кукла из витрины магазина, манекен в костюме элегантного покроя, «да, да, Рафаил, как его прозвал один его однокашник по лицею — поэт беспросветно-черного, безысходного ноктюрна», и лишь после того, как этот манекен одернул его весьма грубо: «Ну, что ж ты молчишь, удостоишь ли ты наконец меня своим ответом?», к нему вернулось сознание того, что он говорит не с манекеном.

«Но что ответить этой кукле, патетично вопрошающей его, за что он нанес ему удар и взыскивающей по векселям благодарность к нему, его кормильцу, годами опекавшему сына с неизменным терпением и доброжелательством, подчас и против своих убеждений, а просто из расположения к нему, можно даже сказать из любви, и это сущая правда, так оно на самом деле и было. Налицо неблагодарный шалопай, и этот безродный ублюдок, этот блудный сын, вместо того чтобы любовью за любовь отплатить своему отцу сторицей, позорит его перед всем светом, перед народом и перед королем. Благородный отец требует, чтобы сын уплатил ему долг благодарности, как будто бы он ему не благодарен и не связан с ним нерасторжимыми узами теплых воспоминаний, так что, если бы абсолютная истина диктовалась только инстинктивным побуждением, он бы солгал, сказав, что этот человек, такой, каков он есть, и невзирая на то, каков он есть, не близок ему плотью. Он бы лгал, если бы в этот момент заявил, что не чувствует к этому человеку привязанности, хотя этот старомодный болван, который боится быть посрамленным в глазах короля (уничтожившего его, поработившего и скомпрометировавшего), но не боится быть посрамленным в глазах своего сына и в глазах народа, при всей теплоте, которую он к нему испытывает, в то же время так ему далек, так для него непостижим и чужд, наконец, так безмерно мерзок, более того — ненавистен, что было бы невероятно трудно найти то единственное слово, которое могло бы выразить мутный сумбур в его мыслях, ибо в действительности вот уже долгие годы он этого человека одновременно и любит и не любит».

«Уже с первых отцовских речей на Саборе и в венгерском Парламенте, когда он говорил о пролонгации хорватско-венгерского соглашения исключительно с позиций Венгрии[17], с первых собственных статей и заявлений и до «Знамен XX столетия» Эрдели, эти постыдные схватки ведутся уже долгие годы под знаком все большего ожесточения: от Фридъюнга и Супила[18] до Куманова и Брегалницы[19], от Балканских войн до Галиции и генерала Мартиненги; чем ближе была Австрия к своей могиле, тем он яростнее обрушивался на своего кормильца, подобно неверному псу, покушающемуся, на хозяйские штаны… Да, это так. И теперь следовало все это соединить воедино в лапидарное выражение из двух-трех слов, логичных и ясных. Когда в восемнадцатом рухнула Австро-Венгрия, когда пали габсбургские и венгерские знамена, ладно, куда ни шло, когда явились кровавые салоникцы[20], за которыми тянулся след политического позора и преступлений, это еще тоже можно понять — тогда всех наших отечественных глупцов захватил угар всеобщего безумия, под хорватскими цилиндрами оставалось мало здравомыслящих голов. Ладаньские крестьяне, забитая райя[21], были тогда единственные, кто логикой рогатого скота инстинктивно учуял, что для них готовят новое ярмо, ладно, пусть так — хмельной и повальный разгул затуманил и без того слабые мозги нашей «народной интеллигенции», между тем этот господин страстно возжаждал получить министерскую погремушку, ему удалось вытянуть главный куш лотереи благодаря тому, что он перебил своих ладаньских крестьян, ладно, и это еще как-то можно было понять, хотя Камилло тогда же с дружеской доброжелательностью советовал отцу не перегибать палку, не выходить за рамки приличий, и тем не менее — неороялистский, резкий volte-face[22] венгерского королевского чиновника мог быть истолкован как проявление старческого маразма в состоянии панического страха, и таким образом и эту человеческую слабость можно было простить из сентиментальных побуждений, но сейчас после всего этого потока обдуманных позорных и постыдных выступлений, после недвусмысленной политической карьеры, для которой нет и не может быть никаких иных объяснений, кроме корыстолюбия в самом вульгарном смысле слова, сейчас с сентиментальной отрешенностью относиться к этой идиотской игре, когда тебя провоцируют высказаться напрямую, нельзя.

— И зачем мне тебе лгать? Pour sauver les apparences?[23] Я мог бы тебе лгать из сентиментальных побуждений, но я не сентиментален и не хочу им быть, несмотря на то, что так болезненно воспринимаю твое непонимание многих вещей, впрочем, ладно, раз ты настаиваешь, изволь, уж если тебе непременно надо из моих уст услышать мотивы, которыми я руководствовался в своих поступках, вот коротко в чем дело: хочу я того или нет, но мне приходится без конца объяснять всякой полуграмотной шушере, что я не каждому могу быть полезен, так как я не равнозначен тому господину, который в своих публичных выступлениях несет чушь и врет, и хотя и довожусь, не стану отрицать, сыном вышеназванному господину министру и посланнику, который бахвалится перед королем, что перестрелял своих хорватских крестьян, как собак, однако не являюсь его политическим единомышленником, в чем, в свою очередь, также можно убедиться на основании моих статей и устных заявлений, но поскольку мы страна ленивых идиотов, которые не имеют ни малейшего понятия, кто есть кто, так вот, чтобы не втолковывать этим кретинам с утра до ночи, что я не ты, а ты не я, — иными словами, что я не тождествен ни с королевским венгерским чиновником, ни с шефом политического хорватского управления, ни с министром временного правительства и что ты не адвокат террориста, покушавшегося на жизнь нашего молодого короля, что не я министр, политик, член