Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

правительства, бросающего в тюрьмы и уничтожающего несметное множество невинных людей, что не я вешаю живых, окровавленных, замученных пытками людей за ребра, не отдавливаю им сапогами мошонки, не всаживаю иглы под ногти и не выдираю зубы, равно, как не езжу в Будапешт к кровавому палачу, что набивает сосиски человеческим мясом в своем дворце, что, одним словом, знамена моего господина отца не есть также и мои знамена, что мой отец выступает под своими лозунгами, а я — под своими, я решил сменить имя, не испытывая при этом личной ненависти, но вынужденный к этому обстоятельствами, более сильными и не зависящими от моей субъективной воли, и обратился с просьбой к твоей многоуважаемой королевской власти признать и узаконить за мной совершенно заурядное, неприметное имя одного безвестного, вульгарного (по выражению моей супруги Алисы) приказчика из мелочной провинциальной лавки, вот, в сущности, и все. Больше мне, собственно, нечего добавить и лучше всего на этом и кончить, а ты теперь думай что хочешь, я свое сказал.

Уверенный, что после его слов старик взорвется, как бомба, Камилло к великому своему удивлению буквально онемел от изумления, увидя, что его отец, явно разочарованный казуистикой сына, сокрушенно опустив руки, снял с локтя зонт и, положив его вместе со шляпой на стол, принялся стягивать левую перчатку, расстегивать реглан, развязывать шарф, точно ему было тяжело дышать, и после долгой паузы, заполненной этой процедурой, приблизился к сыну и, подавшись к нему как бы в порыве сочувствия с искренним желанием вразумить этого простодушного путаника von Haus zu Haus, с глазу на глаз, он с сострадательной нежностью, еле слышно, будто поверяя интимнейшую тайну от сердца к сердцу, проговорил, так и не поняв из всего услышанного ни одного-единственного слова:

— Послушай, но уж если речь зашла о знаменах, то кто в нашем доме провозгласил лозунг объединения народов? Кто постоянно проповедовал объединение, и при этом в государственном масштабе, еще со времен Hungaricum’а, в продолжение многих лет? Кто писал об этом, говорил и вдалбливал столько лет, чьи это были знамена, твои или мои? — Балансовый подсчет новых доводов поверг старика в хмурую безысходность. — Ладно, пусть в один прекрасный день я силой обстоятельств принужден был встать под твои знамена, неужели это могло послужить тебе поводом подвергнуть меня осмеянию и презрению всего нашего общества, печати и еще не знаю кого, народа, если хочешь, этих твоих широких масс?

На какое-то время разговор затих, так что даже казалось, что этот патриотический лимонад породит какую-то форму компромисса, который позволит двум представителям славного загорского дома расстаться, соблюдя протокольные нормы, и если бы старый не бросил с пафосом эти свои слова о «широких массах», Камилло, может быть, и сложил бы оружие. Но раздраженный глупым барственным отцовским пафосом и новым его трюком — взять да подластиться к «знаменосцу», под чьим знаменем он проделывал все свои карьеристские махинации, Камилло с внезапной запальчивостью бросил, «что эта глупая игра недостойна быть предметом спора».

— Прости меня, мой дорогой, но сегодня твои знамена — это знамена генеральские, салоникские, каймакчаланские[24], они представляют собой стопроцентное отрицание всего того, что когда-то могло называться моим знаменем, и, если тебе не совсем еще изменила память, вспомни, пожалуйста, восемнадцатый год, когда после прихода сербской армии я потратил водопады слов и извел рулоны бумаги, объясняя, что военная оккупация[25] нашей территории — кардинальная политическая ошибка, более того, безумие, которое раньше или позже еще за себя отомстит. Из всех моих аргументов ты ни к одному слову не отнесся с уважением, не принял ни одного из моих аргументов, ты превратился в типичного мадьярского Besserwisser’а[26], со снисходительной улыбкой пропускающего мимо ушей несуразную болтовню несовершеннолетнего оболтуса, все это как было, так и осталось для тебя «старчевичанским бредом»…[27]

— Снова ты теряешь почву под ногами, не станешь же ты, я полагаю, отрицать, что мы как народ, как страна — хорваты и Хорватия — оказались на краю пропасти, и, если бы на нашу беду не нашлось сербских пулеметов и кавалерии, мы бы давно уже провалились в преисподнюю вместе с вашими старчевичанскими лозунгами государственности…

— В какую преисподнюю, спрашиваю я тебя, не знаю в который раз? Это все твои дипломатические байки, что мы куда-то бы провалились, скажи, черт возьми, хоть раз вразумительно, куда бы мы провалились, не каркай, как баба, и какая преисподняя хуже той, в которую мы уже провалились? Можно подумать, ты меньше проиграл в этой своей кретинской австро-венгерской кампании, перейдя на сторону победителей? Где тут логика?

— По-твоему, мы не были vis-à-vis de rien[28] и разве то, как наши мужики кинулись с топорами на Ладанье, тебе не напоминает картины всемирного потопа?

— Тогда объясни мне, наконец, каким образом мы оказались vis-à-vis de rien? Потому ли, что ладаньский мужик поднял топор на землевладельца, или потому, что землевладелец вел бездарную политику на протяжении более ста лет? Почему тот факт, что ладаньский мужик поднимает на тебя топор, ты приводишь в качестве доказательства его политической незрелости? Неужели тебе не ясно, что в тот момент он находился на уровне политического развития неизмеримо более высоком, чем ты, который стрелял в него из сербских пулеметов?

— Вот он, твой туман в голове! Да, мы проиграли войну, но анархию подавили только с помощью этих самых сербских батарей, да что бы с нами сейчас было, не будь Сербии?

— Что бы с нами было? А что стало с венграми, австрийцами, чехами, румынами и поляками? По-твоему, я венгров и австрийцев освободили сербские батареи? И Будапешт, и Прагу? Разве тебе не ясно самому, как дешево стоят эти твой заявления, предназначенные для одурачивания глупцов, и потом зачем подтасовывать понятия, разве я когда-нибудь отстаивал наше дело с помощью лозунгов той или иной государственности? Эта ваша нынешняя словесная мишура относительно «освобождения» приносит дивиденды исключительно вам одним, самозваным «освободителям», благодарю покорно за такое «освобождение», при котором забивают гвозди людям под ногти, распиливают колени, жгут пятки и вешают людей за ребра…

— Против террора, к сожалению, нет иного средства, кроме силы, и если бы не натянули вожжи железной рукавицей, мы бы еще дожили и до Белы Куна[29], но тут дискутировать не приходится, это indiscutable…[30]

— Еще бы, все, что я говорю тебе и твоим со времен лицея, с восемнадцатого года, для вас было и остается indiscutable! Это все равно, что margaritas ante porcos[31] и ничего более…

— Ты в своем уме? Что это