Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

сообщить мне, когда я могу тебя видеть в твоей конторе и просил его позвонить, если ты занят, а если нет, то когда и в какое время я мог бы тебя видеть, причем не на Юрьевской, понимаешь, а в тво-ей кон-то-ре.

По тону, каким отец, не здороваясь, перебил его и с каким нажимом произнес это «в тво-ей кон-то-ре», Камилло с первой же секунды, едва услышав в трубке голос отца, совершенно отчетливо понял, что рыцарская встреча, на которой с другого конца телефонного провода настаивает старик, ни к чему не приведет и было бы самым разумным без лишних слов прервать разговор.

«Хорошо, спасибо, я знаю, в чем дело, ты прочитал в «Народных новинах» это «идиотское сообщение», оправдываться бессмысленно, принимаю ad notam[7] последствия этого шага и наш неизбежный разрыв, желаю тебе счастливого пути в Будапешт, передай привет господину Адмиралу[8] с его семью тысячами виселиц, тебе же для успокоения я пришлю почтительное письмо, где попытаюсь изложить мотивы моего поступка». Ясно сознавая, что было бы абсолютной наивностью надеяться до чего-нибудь таким образом договориться, он погрузился в туманные размышления о том, что никакое письмо не в состоянии перекинуть мост через пропасть, разделяющую не просто два поколения, но целые миры.

Зная своего отца, его принципы и убеждения и думая о том, «каким должно быть это письмо и кто тот человек, который мог бы написать его такого рода адресату, чтобы этот типичнейший консерватор второй половины прошлого столетия сумел уловить хотя бы одну мысль, на пять десятков лет опережающую его время, мысль, открывающую перспективы к горизонтам будущего столетия (даже если эта эпистола отличалась бы невероятной изысканностью, она все равно представляла бы собой бесплодную попытку исполнить глухому произведение, которое тот не слышит)», Камилло закружился в вихре собственных сомнений, не представляя себе, как ему быть и как реагировать на отцовскую агрессивность, и длилось это довольно долго, возможно целую вечность в две-три секунды.

Чувствуя прикосновение холодной раковины к уху, прислушиваясь к ударам сердца в таинственной черно-лакированной трубке, Камилло взволнованно обводил взглядом предметы в комнате, занавеси, имитацию примитивной итальянской Мадонны в цветной майолике, темно-оливковую обивку, постоянно ощущая исходящую из телефонного провода, с дальнего его конца, магнетическую силу тяжелой и бесповоротной отцовской обиды. «Несомненно, этот удар сразил его в самое сердце, старик никогда не захочет и не сможет его простить, об этом ясно говорит та непреклонная решимость, с какой отец отклонил малейший намек на возможность появления Камилло на Юрьевской, процитировав собственные слова, сказанные ранее Буричу, «я просил Бурича узнать, в котором часу, в твоей конторе», и после долгой паузы он вполголоса ответил отцу с отрешенной покорностью:

— Хорошо, изволь, пожалуйста, как скажешь, жду тебя в одиннадцать в конторе, если тебе так угодно…

Этот аристократ с головы до пят, безукоризненно корректный, долгие, долгие годы своей парламентской жизни посвятивший выработке протокольного стиля как в общественных отношениях, так и в бюрократических учреждениях; этот высокопоставленный чиновник, который многие годы и в собственной корреспонденции и в бесконечных парламентских и депутатских выступлениях, адресах, речах, связанных с его богатейшей в этом отношении деятельностью, был педантичен до крайности; господин министр, ни в своей служебной, ни в своей частной жизни никогда не терявший самообладания, а после неудач никогда не испытывавший раскаяния от того, что задним числом осознавал, что надо было вести себя мудрее, не вызывать негодования собеседника или не повышать голоса, этот старый дока по части светского этикета, оказался у дверей конторы своего сына, которые с глубоким поклоном услужливо распахнул перед ним его поверенный Бурич, в таком смятении и замешательстве, что носком своего шведского ботинка чуть не зацепил за порог и, вваливаясь в комнату, споткнулся о ковер, расстеленный перед тяжелой кабинетной мебелью, обитой светло-желтой свиной кожей грубой выработки.

Здесь, посреди комнаты, без слова приветствия, в своем реглане, со шляпой и зонтом в руке, в перчатках, старый Эмиричкий остановился и так стоял — безмолвный, с непокрытой головой, осыпанный снежинками, с влажными от перемены температуры усами и бородой, взволнованный и словно смущенный нечаянной встречей. Замешательство длилось меньше ничтожной частицы одного-единственного мгновения и тем не менее оставило в сознании обоих партнеров этого последнего драматического свидания фатальный след зловещего затишья, являющегося обычно предвестником решительной схватки.

Сознавая неприятные стороны своего последнего посещения блудного сына, которое он постановил про себя провести по всем правилам джентльменского сведения счетов, а там будь что будет, светлейший решил любой ценой избежать такой ситуации, при которой ему пришлось бы обмениваться рукопожатием с отступником, ибо, будь это в его силах, он послал бы ему своих секундантов и вызвал биться на дуэли не на жизнь, а на смерть. Чтобы избавить себя от общепринятого рукопожатия при встрече, он вошел в кабинет сына в реглане, в перчатках, со шляпой в руке и зонтом, висящим на левом локте, словно к совершенно постороннему человеку, который понадобился ему по деловым соображениям и к которому он заскочил мимоходом, на минутку; еще мокрый от снега, он снял свою правую перчатку и стал ею, как платком, стряхивать снег с воротника и манжет, а затем после двух-трех небрежных хлопков по левому рукаву и шляпе он беспокойным взглядом отыскал Камилло, встретился с ним глазами, вытянулся, как командир, отдающий приказ подчиненному офицеру, и, поклонившись с перчаткой в правой руке и взяв на полтона выше, чтобы оградить себя от подозрения в склонности к компромиссам, громогласно объявил о цели своего прихода. Весь пафос его заявления при этом недвусмысленно давал понять, что речь идет не о поисках приемлемой формы примирения, но, напротив того, о битве, безусловно оскорбительное вступление к которой говорило о том, что решить ее может лишь оружие.

— Буду краток! Я пришел, чтобы ты объяснил мне мотивы своей последней безумной, если не сказать непристойной выходки!

Глядя на элегантного господина в старомодном узкокройном реглане, подчеркнуто прилегающем в талии и богатыми фалдами ниспадающем к коленям, что придавало его облику сходство с характерным силуэтом прусского офицера в полном параде, Камилло думал о том, что этот старый джентльмен, стоящий тут перед ним в своих остроносых шведских ботинках, с перчатками светло-кофейного цвета, с черной велюровой шляпой и зонтом, висящим на обшлаге, поистине великолепен, словно он собрался на аудиенцию на самом высшем церемониальном уровне, и что господа из Белграда не ошиблись в выборе, посылая его парламентером в Будапешт. Возвышенно высокомерный тон сурово-непреклонного в своей учтивости венгерского аристократа, явившегося к нему с хладнокровным видом