Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Сосед слыл трудолюбивым человеком. У него была захудалая лошаденка, и он работал в извозе, пока она не сдохла.

— Отец возит лес с гор, чтобы купить нам хлеба, — повторяли дети, и глазенки их блестели.

Иногда мать узнавала таким способом кое-что и похуже. Как-то старший из детей, по имени Йозей, сообщил матери будто бог весть какую радостную новость:

— А ночью наша корова выкинула.

Мать тогда промолчала.

Наника однажды сказала:

— А мы сегодня мясо ели, потому что овца околела.

И на этот раз мать промолчала, но на глаза ее навернулись слезы.

Пока мать расспрашивала детей, они тихо стояли посреди комнаты. Узнав все, что происходило у соседей, мать вставала, подходила к столу, вынимала большую краюху серого хлеба и отрезала по куску каждому ребенку. При этом она не спускала с рук младшего, Нацея. Дети один за другим подходили к матери. Прежде чем взять хлеб, каждый просительно складывал ладошки, заглядывал ей в глаза и говорил:

— Дайте, пожалуйста!

Только тогда ребенок получал хлеб и затем благодарил.

— Воздай вам бог!

Таков был обычай. Маленький Нацей еще не умел: как следует говорить; сначала он произносил: «Дайте, позалуста!», а потом, держа хлеб в руках: «Воздавамбо!»

Это получалось у него так ласково, что мать улыбалась сквозь слезы.

Хлеб был самым главным гостинцем, который дети получали у нас. Но иной раз им перепадало и кое-что другое, остатки обеда или что-либо еще. Когда все было съедено дочиста, детишки так оживлялись, что их нельзя было узнать. Если до еды они вели себя тихо, будто кроткие ягнята, то сейчас они так носились по комнате, что все ходуном ходило. Это лучше всяких слов говорило о том, какими голодными они были раньше.

Соседских ребят никогда не тянуло домой. Нам самим приходилось отправлять их назад. Обычно они засиживались до вечера. Но, случалось, им и тогда не хотелось уходить. Старшие недовольно хмурились, а маленькие начинали плакать.

— Нас дома мама побьет, — говорили они.

Тогда мать брала на руки Нацея и подзывала остальных.

— Пойдемте, я вас отведу.

Этого не надо было повторять дважды. Мать, проводив их до дому, умела уговорить соседей не бить детей. Поэтому ребятишки нашу мать очень любили и звали ее «тетя». Мы, родные ее дети, иногда ревновали, считая, что она любит их чуть ли не больше, чем нас. Как-то мы прямо высказали ей это. Она опечалилась и, помолчав, сказала:

— Соседские дети — сиротки, у них нет матери.

Это было оправданием ее любви и заботы.

Перед уходом мать всегда давала детям еще что-нибудь. Если ничего не было, годился и простой домашний хлеб, но обычно наступал черед каких-нибудь фруктов, сухих или моченых, а то и чего повкуснее. Если ребятишки приходили раздетыми и разутыми, она как могла одевала их в старые обноски, хоть с одеждой у нас самих дело обстояло неважно.

Иногда, оделив каждого куском хлеба, она отрезала еще один самый большой кусок и отдавала его старшему со словами:

— На, держи, это для вашей матери, чтобы не сердилась.

Затем отрезала ломоть чуть поменьше и, отдавая его Нанике, говорила:

— А это для вашей беззубой бабушки.

У соседей тоже была бабушка, еще более старая, чем наша, почти не встававшая с кучи соломы.

Когда доходило дело до орехов или сухих фруктов, мать набивала ими все карманы детей, какие у них только были. Старшие при этом обычно выгадывали, ведь карманы их были куда больше. Часто на них бывали надеты отцовские пиджаки, у которых карманы казались совсем бездонными.

Как-то маленький Нацей пришел в пиджаке, который был ему страшно велик. Мать доверху наполнила его правый карман орехами и сухими сливами. Левый же карман из-за большой заплаты она не заметила. Тогда Нацей показал на него и, сделав кислое личико, воскликнул со слезами:

— Тетя, тут есть еще один карман!

Лицо матери озарилось ласковой улыбкой: она наполнила и левый карман Нацея.

Друг за другом выходили дети из дома. На дворе в это время уже сгущался сумрак. Глубокий снег лежал застывшим покрывалом без конца и без края. Вскоре соседские дети почти скрывались на протоптанной глубокой тропинке. Ни звука не было слышно, пока они шли. Теперь крапинки казались еще темнее, чем когда они направлялись к нам.

Перевод со словенского М. Рыжовой.

Мирослав Крлежа

ЗНАМЕНА

Никогда еще старый Эмеричкий не ощущал под лезвием бритвы такого упрямого сопротивления кожи, как в утро возвращения из Белграда, когда, бреясь, он никак не мог отделаться от ощущения, что скребет свою физиономию к собственным похоронам. Бородка в стиле второй империи требовала виртуозного и рискованного владения бритвой, каждый раз надо было сбривать противную щетину возле баков и рта, так что в конце концов он все-таки здорово порезал подбородок, и, пока останавливал кровь и спиртом протирал порез, успел успокоиться и звонил Камилло в контору уже вполне собранным. Эмеричкий звонил сам, чтобы придать предстоящей встрече более или менее официальный характер, ибо под кровом сына не появлялся после их разговора о покушении на короля[6], а так как он надумал произвести последнюю формальность самолично, то и решил найти Камилло в конторе, взяв на себя роль собственного секунданта, добивающегося удовлетворения по всем правилам рыцарского кодекса.

Поверенный Камилло ответил, «что, насколько ему известно, господин доктор назначил на сегодня два деловых свидания и что он будет в конторе, вероятнее всего, около одиннадцати; что сейчас господина доктора можно застать дома и он бы мог связаться с ним и попросить его сразу же позвонить господину министру».

— Не стоит, благодарю вас, простите, запамятовал ваше имя, ах, да, да, господин Бурич, нет, нет, чрезвычайно вам признателен, не могли бы вы передать господину доктору, что я желал бы посетить его в одиннадцать, если он свободен, а вас я бы попросил позвонить мне, если он занят, впрочем, попрошу вас дать мне знать в любом случае, чтобы я мог соответственно распределить свое время; мне бы обязательно хотелось встретиться с господином доктором и непременно сегодня…

Через минуту зазвонил телефон. Говорил Камилло.

— Здравствуй, папа, доброе утро, целую руки, Бурич мне сказал, что ты звонил, пожалуйста, давай увидимся, я в твоем распоряжении, хоть сейчас, я свободен, если ты дома, я могу подскочить к тебе на Юрьевскую, чем могу быть тебе полезен, как ты, как самочувствие, в газетах пишут, что хорошо…

— Да, спасибо, я просил Бурича