«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

Один раз он спросил, куда ведет вторая чердачная дверь.

— А туда же и ведет, — ответила мама, — в твою барахолку. Просто с той стороны дверь завалена. А то можно было бы и открыть. Видишь, на связке три ключа: один от квартиры и два от чердака.

Выходит, что и чердак у них тоже был смежно-изолированным.

⠀⠀

К тому времени он уже подрос и сам читал по вечерам книги: про индейцев, мушкетеров и собаку Баскервилей. А днем помогал маме, потому что она стала быстро уставать и не успевала одна переделать все дела. Постепенно в его ведение перешли тряпка для пыли и шумливый пылесос, затем — мытье посуды и, наконец, — стирка. Только готовить обеды и гладить белье мама продолжала сама, хотя он давно уже умел сварить харчо, состряпать макаронную запеканку и густой кисель, который вкуснее всего есть ложкой. Гладить тоже научился и прекрасно справлялся со всеми делами, когда мама прихварывала.

Казалось, такой жизни не будет конца, но однажды мама неожиданно выключила утюг, оставила на доске недоглаженную сорочку и, держась рукой за стену, ушла в свою комнату, легла на неразобранную кровать, прямо на покрывало, закрыла глаза и больше уже не двигалась…

Оставшись один, он не стал ничего менять в маминой комнате, он вообще перестал заходить туда, словно мама еще лежала там, на неразобранной кровати, и, закрыв глаза, отдыхала от бесконечной работы…

В остальном его жизнь протекала по прочно установленному распорядку. Он просыпался, готовил завтрак, мыл посуду, занимался уборкой, приносил из кладовки продукты, варил обед, мыл посуду, стирал, гладил или устраивал генеральную чистку квартиры, разогревал ужин, мыл посуду, немного читал перед сном и ложился в постель. По утрам пил какао, за ужином — чай с облепиховым вареньем. Мамины книги остались запертыми в ее комнате, а он, как и прежде, читал про индейцев, мушкетеров и похитителей бриллиантов.

Отправляясь после стирки на чердак, он уже не заходил в его дальнюю часть — былые сокровища потеряли привлекательность, да и не было времени копаться в изломанной рухляди.

Зато все чаще случалось, что вечером он не мог сразу заснуть и, лежа под одеялом, вспоминал или просто думал о чем-нибудь. В тот раз среди прочих необязательных воспоминаний припомнилось почему-то, как давным-давно он нашел на чердаке фотографический портрет с расколотым стеклом и треснувшей рамкой. С фотографии улыбалась незнакомая женщина. Он притащил портрет маме и спросил, кто это, но мама лишь пожала плечами, продолжая встряхивать наволочки и развешивать их на веревках. Тогда он не получил ответа, а в следующий раз портрет куда-то запропастился, и вскоре он забыл о нем. И вот теперь незнакомка вновь взглянула на него из темноты, дразня воображение неразгаданной тайной.

Ему не спалось, и, подчиняясь таинству этого взгляда, он покинул нагретую кровать, натянул брюки, снял с гвоздика связку ключей и поднялся наверх. Пыльные лампы осветили чердак. В дальней камере, где так давно никого не было, все оставалось без изменений, даже пыли не прибавилось, хотя ее никто не стирал мокрой тряпкой.

Удивляясь самому себя, он начал искать тот самый портрет с треснувшей рамкой. Переложил пачки журналов, сдвинул патефон и вихляющий единственным колесом велосипед, заглянул в ящик трюмо, где, как встарь, валялись пустые аптечные пузырьки. Фотографии не было. Он отодвинул трюмо, переставил прислоненный к стене драный пружинный матрац. Остановился, в недоумении потер ладонью лоб. Портрета не было и здесь, но уже не это заботило его. Его поразило иное. Он вдруг сообразил, что не видит запертой двери, которая должна выходить сюда.

Он потряс головой, выглянул на площадку, убедился, что с той стороны дверь есть, снова прошел на чердак, где никакой двери не было. Может быть, здесь она просто заложена кирпичом? Нет, вся стена одинаково старая — никаких следов новой кладки.

Он вернулся на площадку и с робостью приблизился к запертой двери. Связка ключей оттягивала руку. Приложил ладонь к замочной скважине. Через узкое отверстие тянуло сквозняком. Он выбрал ключ, тот, которым не пользовался никогда в жизни, зажал его в кулаке, понимая, что так и не осмелится вставить его в скважину. Замер, прислушиваясь. По ту сторону двери что-то было. А быть может, не что-то, а кто-то. Слишком уж тихо было там. Такой тишины не бывает, где ничего нет. Безусловная, ждущая, недобрая тишина.

Он подумал, как хорошо спать, не зная ни о чем. Теперь та, прежняя, жизнь не вернется. Он не сможет забыть о сквознячке в замочной скважине. А оно, ждущее там, будет знать, что он помнит о нем.

Неужели ему придется отворить эту дверь? Вон она какая: тяжелая, обитая кровельным железом, крашенная коричневой половой краской. Знал бы, чем дело закончится, ни за что не пошел бы искать старую фотографию. И зачем она ему понадобилась? Или хотя бы топор захватил — все уверенней чувствовал бы себя.

Ведь недаром когда-то исчезла тогда проклятая фотография, уползла в щель под запертой дверью и ожидает теперь с той стороны, улыбаясь неведомо чему. Или это мама, пытаясь оградить его от беды, уничтожила опасный портрет? Теперь можно думать что угодно, беды все равно не миновать…

Он шевельнулся, собираясь пойти за топором, но не сдвинулся с места, осознав, что стоит ему отойти, и оно отворит дверь своим ключом или вовсе просочится через скважину. Он остался стоять возле запертой двери, прислушиваясь к тишине, неизменной во все эти годы.

Внизу приглушенным домашним звуком пробили часы. Пора просыпаться, застилать постель, готовить завтрак, мыть посуду… а он стоял, слушал безмолвие и ждал.

⠀⠀

⠀⠀

№ 9

⠀⠀

Петр Лебедев

Переселите вашу душу

Буров, мой сослуживец, вертлявый толстячок, имевший пренеприятную манеру закладывать руку за отворот пиджака, был убежден в своей гениальности — в том, что обладает талантами, которые до сих пор не оценили, не дали им проявиться, изматывая его второстепенной работой.

Он старался дать жизнь своим многочисленным идейкам, но над ним, увы, только потешались. Всякий раз, когда во время перерыва он излагал очередной грандиозный план и в ответ снова слышались смешки, он обижался и клялся больше не связываться с такими неблагодарными коллегами.

Хотя я относился к нему снисходительно,