Ворота к морю - Джейн Джонсон

– Он мой, и я оставлю его у себя, – ответила Оливия. – Это мой дом, ты не имеешь права тут распоряжаться.

В наступившей тишине, пока Мардж подбирала слова для гневной отповеди, из гостиной донеслось далекое, но отчетливое:

– Иди на хер, говна кусок!

Глава 10

Бекки

На следующее утро, совсем не выспавшись, я сижу, положив ногу на ногу, в маленькой угловой комнатке, а на полу вокруг разложены книги Оливии. Удивительно, думаю я, насколько люди стали зависимы от интернета в поисках знаний. При обычных обстоятельствах я бы просто набрала в гугле «кости человеческого пальца», и на меня вылился бы поток информации. Но здесь, понятное дело, сигнал не ловится.

Вот почему я в смятении и тревоге бродила по коридорам Чайналса в ранние утренние часы, пока мое внимание не привлекла библиотека, и там, среди изобилия путеводителей и мемуаров, книг по фотографии, искусству и архитектуре, энциклопедий и классических романов, историй Марокко, Алжира и Второй мировой войны (на английском и французском), антропологических трудов о мировых культурах, определителей птиц, бабочек и полевых цветов, я обнаружила на верхней полке книгу по медицине и руководство по анатомии. Библиотека у Оливии недурная. Не такая, какую ожидаешь увидеть в доме сумасшедшей старушки.

Медицинские тома открыты на страницах с иллюстрациями и описаниями человеческого скелета.

Никаких сомнений в природе моей находки быть не может. Но ничто из того, что я успела просмотреть в ходе своих исследований, не позволяет определить возраст или личность человека, которому этот палец когда-то принадлежал. А это ведь очень важно, правда? Я не знаю, мужчина это или женщина, ребенок или взрослый, доисторический человек или наш современник. И на анализ этот палец не отнесешь – мало ли какие подозрения и ужасающие последствия юридического характера могут пасть на мою старую немощную кузину, борющуюся за свою жизнь в больнице Трелиска.

И вот я сижу в семь утра с воспаленными глазами и мутной от недосыпа головой, размышляя, сама ли Оливия убила кого-то, или покрывает убийцу, или же она ни в чем не повинна и даже, вероятно, не подозревает о человеческих останках под ее домом, а подвал и туннель хочет замуровать по какой-то другой, неизвестной причине.

Я понимаю, что мысли у меня путаются. А у кого бы они не путались в таких обстоятельствах?

Наконец я встряхиваюсь. Поставив медицинские тома обратно на полки, осторожно, тряпочкой, подбираю кость, уношу ее в бывшую комнату Оливии – ту, где стоит раскладушка, – и прячу в углублении резной тумбы-тотема, где нашла большой железный ключ. Потом запихиваю туда же скомканную газету, пока содержимое тумбы не перестает греметь. После этого мне становится полегче. С глаз долой – из сердца вон.

Я делаю себе чашку кофе, тосты с мармитом, а потом, восстановив силы, вооружаюсь фонариком, телефоном – на случай, если понадобится сделать снимки (в любом другом качестве он сейчас малопригоден), – и большим ключом. Заодно прихватываю небольшой металлический шпатель, который извлекла в числе прочих предметов из-под рухнувшего крыльца. Спускаюсь в подвал, чувствуя себя не исследовательницей, а скорее гробокопательницей. Сердце колотится, словно в пустоте. Я чувствую, как меня накрывает панический страх перед тем, что мне предстоит.

«Успокойся, Бекки. Сделай глубокий вдох».

«Да кто ты такая? – мысленно спрашиваю я. – Моя мать, что ли?»

Я делаю глубокий вдох и чувствую, как паника понемногу отступает. «Я должна знать, – говорю я себе. – Я должна знать, с чем имею дело. Потому что если там…»

«Труп», – подсказывает безжалостный голос у меня в голове.

«Если там… Если там человеческие останки, то в это дело, вероятно, вмешается полиция, и мне придется думать о том, как позиционировать себя в сложившихся обстоятельствах».

Это звучит так напыщенно даже в виде внутреннего монолога, что я еле сдерживаю смех. Позиционировать! Как будто я какой-нибудь коррумпированный политик, которого разоблачили в газетах. «Я всего лишь пытаюсь помочь своей бедной старенькой кузине, – мысленно обращаюсь я к мирозданию. – Я пытаюсь сделать доброе дело, так не усложняй мне, пожалуйста, эту задачу, ладно?»

Я волочу по пыльному полу тяжелую банку с краской, чтобы подпереть ею дверь подвала и получить шанс быстро убежать в случае необходимости. Затем вставляю ключ в замок. Железо, холодное железо. Кажется, в былые времена люди верили, что железо нейтрализует магию? Не потому ли они повсюду вешали подковы?

Дверь скрипит, когда я открываю ее. Я отодвигаю стеллажи подальше и перекатываю через весь подвал еще одну банку с краской, чтобы надежно подпереть дверь туннеля. Затем, побегав лучом фонарика по шершавым стенам и неровным ступеням, спускаюсь в темноту к тому месту, где кость чиркнула меня по плечу.

Мне кажется или здесь еще холоднее, чем в прошлый раз? Вот это, в воздухе, – это парок от моего дыхания или клочки утреннего тумана, поднявшегося из бухты? Все мышцы у меня натянуты от страха, от предчувствия того, что может скрываться в этом тоннеле, а мозг оцепенел под тяжестью того, что это может означать. Я пробегаю лучом фонарика по тому месту, откуда выпала кость. Стена, по всей видимости, состоит из неровных блоков какого-то серого камня, похоже, сланца, и утрамбованной земли. То тут, то там вкраплены мелкие камешки, одни темные, другие светлее окружающей породы. Никаких следов других частей руки или тела, которому она когда-то принадлежала, не видно. На земле, там, куда упал палец, видны следы – россыпь земли и мелких камешков, но никаких других костей. Спускаюсь еще на одну ступеньку и осматриваю стену – она совершенно ровная, нетронутая. Я поднимаюсь снова.

Приставляю кончик шпателя к стене, и земля еще немного осыпается. Скребу, скребу – снова земля и мелкие камешки. Скатываясь на ступеньки, они издают тихий, жутковатый звук, и меня пробирает дрожь. Когда я подкапываю чуть глубже, на меня внезапно сходит целая маленькая лавина, и я в ужасе отскакиваю: а что, если стена рухнет? Я бросаюсь бежать обратно по лестнице, трясясь от страха, но обвала нет. Тогда я заставляю себя вернуться к стене и посветить фонариком в то маленькое отверстие, которое только что проделала, но там не видно ничего, кроме камня и земли.

Мои плечи облегченно расслабляются. Предположим, кость – всего лишь крошечный остаток ушедшей эпохи. Возможно, кто-то просто похоронил отрезанный палец! Последствие несчастного случая или какого-то древнего наказания. Если быть честной, приходится признать, что знать больше мне не очень-то и хочется: чем больше я знаю, тем серьезнее окажусь замешана в этом деле, если оно всплывет. А раз ничего экстраординарного не обнаружилось, уговариваю я себя, значит, ничто не мешает начать ремонт. Закопаю кость в саду и, может, даже произнесу