Ворота к морю - Джейн Джонсон

крайней необходимости. Она припарковалась на дороге у часовни над старым причалом и вышла из машины, ощущая одновременно нервную дрожь и торжество победы. Ей в голову пришла дикая идея. Можно же самой доехать до Лондона! Но реальность задушила эту безумную мысль, прежде чем она успела отрастить крылья и воспарить. Разумеется, это невозможно. До столицы сотни миль, и на такое путешествие – даже если бы Оливии оно было по силам – ушло бы до последней капли все горючее, припасенное в каменном доме. А кроме того, родители ее просто убьют.

Еще же и Мэри, оставленная взаперти… Оливия в какой-то мере почувствовала себя виноватой. Она решила купить Мэри сладостей в знак примирения – на деньги, которые миссис Огден оставила на хозяйственные нужды. Можно не сомневаться, что к возвращению Уинни девочка составит длинный список жалоб, которыми будет потчевать мать. Пожалуй, лучше придержать взятку до конца недели, чтобы та не успела выветриться из ее памяти.

К тому времени, как Оливия вышла из машины, дождевые тучи уже уплыли на восток, оставив на западе чистое голубое небо и солнце, сияющее огромными косыми золотыми лучами. Оливия весело провела полчаса, гуляя по гавани, болтая с местными женщинами, отдыхающими от домашних дел, наблюдая за ребятишками, с восторженными воплями сигающими в море. Она даже угостилась шербетом из лавки и посидела на стенке гавани, болтая ногами и отмахиваясь от чаек, следивших за каждым ее движением холодными, хищными желтыми глазами.

Затем, чувствуя себя очень взрослой, она купила на набережной четыре скумбрии за несколько пенни – недурная пища, и притом без ограничений отпуска в одни руки, – а потом еще свежую булочку, шафрановый кекс, маленькую баночку крема «Нестле» и большую банку сладких персиков (Уинни была, конечно, вредина, зато имела ценные продуктовые карточки), что в итоге составило сумму больше трех шиллингов. Впредь придется очень аккуратно расходовать то, что осталось от хозяйственных денег.

Возвращаясь к машине, Оливия услышала перебранку: кто-то кричал резким, пронзительным голосом, а другой говорил негромко, но настойчиво. Подойдя к небольшой группке людей, Оливия разобрала:

– Я этого в своем доме не потерплю!

Голос принадлежал толстой женщине в цветастом платье. Она стояла, широко расставив ноги, а палец ее указывал на мужчину с лицом виноватой собаки и каким-то большим предметом в руках.

– Иди на хер, говна кусок!

Оливия ахнула. Ну и выражения! Не то чтобы они были ей незнакомы – бывая на ферме, где люди заняты тяжелым физическим трудом, трудно не наслушаться словечек еще и похуже, – но прямо посреди деревни, да еще при детях? На мгновение толпа расступилась, и Оливия увидела, как мелькнуло что-то ослепительно-яркое: попугай, взмахивающий алыми крыльями! Попугай-матерщинник в клетке!

В восхищении Оливия протиснулась сквозь толпу.

– Он умолял меня отдать его вам, миссис. Это было его последнее желание.

– Вот дурак старый! На кой мне эта грязноротая птица? Держать в доме такую мерзкую тварь – да ни за что на свете. Не возьму!

Женщина скрестила руки на груди.

Мужчина умоляюще оглядел толпу.

– Последнее желание умирающего… – проговорил он почти шепотом, но никто не откликнулся.

– Ты могла бы съесть его, Джоан, – сказала одна из женщин. – Думаю, на вкус он не хуже курицы.

Мужчина крепче прижал к себе клетку.

– Я не могу этого допустить, – сказал он. – Так нельзя. – Он оглядел собравшихся. – Не возьмет ли кто-нибудь его? Он очень общительный и совсем молодой. Уверен, его нетрудно будет отучить от дурных привычек. Нахватался от матросов, понимаете? Он же не виноват.

Люди начали расходиться, волоча за собой очарованных птицей детей.

– Пожалуйста, – повторил мужчина. В его голосе звучало полное отчаяние.

Оливия шагнула вперед.

– Я его возьму, – сказала она.

* * *

Попугай настороженно поглядывал на Оливию из клетки на пассажирском сиденье. Она не догадалась спросить, как его зовут, когда отдавала десять шиллингов, которые мужчина затребовал в последний момент («за клетку»), – тем более что после этого моряк исчез с подозрительной быстротой. Это было все, что осталось от папиных денег, плюс еще чуть-чуть из оставленных на хозяйство.

Оливия выдержала взгляд птицы.

– Ты только веди себя прилично, попугай, и мы с тобой прекрасно поладим.

Попугай запрокинул голову и издал тихий клекот.

Оливия с удвоенной осторожностью вела машину вверх по холму. Открытый перед ней путь и присутствие пассажира опьяняло – как будто какая-то более бесшабашная, более дерзкая сторона ее личности вырвалась на свет. Она проехала поворот к гаражу и покатила вверх по холму через фермерские угодья. А если Джаго ее увидит? Тогда она просто скажет, что папа ей разрешил. Громко рассмеявшись, Оливия опустила стекло и начала напевать:

– Оставь для меня субботу,

Субботу в сердце твоем.

Я храню в своем сердце субботу,

Хоть мы сейчас не вдвоем…

Время от времени попугай вторил песне свистом или щелканьем клюва. Оливия была в восторге.

Проезжая мимо полей, где собирали картофель, она видела множество согнутых спин и пеньковых мешков. Берил и Марджори трудились здесь – неотличимые от других на таком расстоянии, в одежде цвета хаки, – и военнопленные тоже: все руки были нужны, чтобы собрать урожай до начала пахоты. В следующем году эти поля должны засеять зерновыми, так что следовало бы закончить работы еще раньше, в начале месяца – и закончили бы, если бы не такая нехватка людей.

Оливия повернула на вершине холма и с резким щелчком переключила передачу. Она решила, что проедет мимо пенька, оставшегося от дорожного знака, который сняли, чтобы запутать врага, спустится до старой мельницы и там повернет назад: довольно тратить горючее.

Когда она уже возвращалась в Чайналс, с картофельного поля, перемахнув каменную ограду, неожиданно вышли на дорогу один за другим четверо – Лео Робертс, Ниппер Мартин и еще двое мужчин в комбинезонах военнопленных: итальянский учитель музыки и какой-то блондин, которого Оливия раньше не видела. Она вдруг догадалась: это, должно быть, тот самый, выживший в немецком бомбардировщике, – и почувствовала, как ее пробрала холодная дрожь. Прямо перед ней стоял настоящий нацист и на удивление дружелюбно переговаривался с Лео и Ниппером – как будто на какой-нибудь вечеринке, а не в плену. Он взял сигарету «Вудбайн» из пачки Ниппера и стал ждать, когда фермер прикурит, что тот и проделал со странно почтительным видом, как будто это он был пленником, а не наоборот. Когда блондин затягивался сигаретой, солнечный свет упал на его лицо, подчеркнув резко очерченные скулы. Он был похож на негатив Черного человека – словно все черное заменили белым. Но если Черный человек вызывал у Оливии теплые чувства, то от этого мужчины, несмотря на