Ворота к морю - Джейн Джонсон

что краснею. – Представляете, – говорит он, – сколько труда было вложено в эту мисбаху. Сколько любви и старания! В современном мире мы утратили способность делать вещи руками. Ни у кого больше нет ни времени, ни денег, чтобы это время оплатить. Там, откуда я родом, ремесленная культура все еще сильна. Люди по-прежнему делают вещи и гордятся совершенством своего ремесла. Но даже там это уже становится вымирающим искусством.

– Где – там?

– Неподалеку от Уджды.

Я вынуждена признаться, что понятия не имею, где находится Уджда.

– На севере Марокко, – поясняет Реда. – Мои родные и сейчас там живут, а кто-то по ту сторону границы – в Алжире.

– Вы часто с ними видитесь?

– С марокканскими кузенами – да, а вот с алжирской родней сложнее – граница закрыта с шестидесятых годов.

Он отводит взгляд, вдруг смутившись.

– Что же привело вас в Корнуолл? – спрашиваю я. Кто эта незнакомая мне женщина, легко вступающая в разговор с чужим человеком?..

– Да так, разное, – отвечает Реда, не отрывая взгляда от блокнота. – В основном семья.

Я смотрю туда же, куда и он, почти ожидая увидеть в его блокноте записи справа налево, на арабский манер. Но он пишет аккуратно, и даже в перевернутом виде я могу разобрать английские слова: «трубы», «стоки».

– А я приехала из Лондона, – говорю я, протягивая конверт, но в этот момент у него звонит телефон. О боже, симпатичный, явно толковый водопроводчик, и телефон у него ловит сеть!

– Мне нужно идти, – говорит он, обменявшись с кем-то парой слов на незнакомом мне языке и закончив разговор. – Берегите эту мисбаху. Я отправлю вам эсэмэс с предварительными расчетами. Сделаем отдельную смету на переоборудование и сантехнику, и еще одну на работы в подвале.

– Думаете, это возможно?

– Возможно все. Будет нелегко, но мы с Мо работы не боимся.

– И если я приму ваше предложение, когда вы сможете приступить?

Он улыбается совершенно сногсшибательной улыбкой.

– Хоть сейчас.

Пока я смотрю, как Реда идет по тропинке, мой большой палец водит по гладкому дереву бусин мисбахи, и мне кажется, что в пазл мира лег тот самый кусочек, которого недоставало, чтобы собрать его в цельную картину.

* * *

Хорошее настроение остается со мной до тех пор, пока я не собираюсь ложиться спать. Когда я снимаю джинсы, что-то падает на пол. Камень. Тот самый, который я нашла пару дней назад, на который наткнулась плечом, когда спускалась в туннель из подвала.

Он почти белый, в пару дюймов длиной. Я нагибаюсь, поднимаю его с пола и с любопытством разглядываю. Он легче, чем я ожидала, и более гладкий. Когда я провожу по нему большим пальцем, это кажется довольно приятным. Пока он вдруг не подается, а затем не сгибается посередине.

У камней нет суставов. Камни не гнутся.

«Крабья клешня», – говорю я себе. Наверняка так и есть.

Но ведь у краба клешни розовые, не так ли? Или это только когда их варят?

Я знаю, что это не крабья клешня. Я бросаю этот предмет, как будто он раскален добела. Он лежит на нитяном турецком ковре, обвиняюще глядя на меня.

Это кости. Кости пальца. Кости человеческого пальца.

Мысли у меня в голове бешено крутятся, мечутся туда-сюда. В туннеле под домом человеческие останки. Часть скелета? Древнего, исторического? Это довольно мерзко, но в то же время увлекательно. Интересно, есть ли тут музей, куда можно отнести эти кости, чтобы определить их возраст?

Но тут я вспоминаю указание Оливии замуровать подвал и холодею от макушки до пят.

«Ох, Оливия. Что же вы такое сотворили?»

Глава 8

Оливия

1943

Лето тянулось невыносимо медленно, а хуже всего были воскресенья. Оливия их ненавидела. Кому пришло в голову отвести день для отдыха, но заставлять людей вставать ни свет ни заря, чтобы идти в церковь?

Она долго лежала на своей узкой кровати, размышляя о том, какие неприятности ей грозят, если она тайком сбегает искупаться через морские ворота. Это было так заманчиво! Солнечный свет пробивался через край маскировочной шторы: день выдастся жаркий. Мысли вернулись к разговору с мамой в пятницу вечером. Всего три минуты – все, что удалось выкроить, учитывая требование не загружать телефонные линии. Как уклончиво мама ответила на вопрос Оливии, когда она вернется.

– Нескоро, дорогая, но к твоему дню рождения постараюсь по возможности. Восемнадцать лет! Не могу поверить. Знаешь, на прошлой неделе один молодой человек дал мне на вид двадцать пять! Милый мальчик. У него такой щегольский вид в форме…

– А можно тогда я приеду к тебе в Лондон? – в отчаянии перебила ее Оливия, пока время не истекло. – Я не буду мешать. Мы прошлись бы по магазинам. – Она отложила деньги, выданные ей на одежду – на всякий случай.

– Не сейчас, дорогая, – коротко ответила мать. – Давай поговорим об этом в следующий раз. Мне пора. Скажи Джаго, чтобы он отключил мотор у «восьмерки», ладно? Чао-какао, Оливия. – Связь прервалась.

«Черт бы побрал твое чао-какао», – мысленно проворчала Оливия. До чего же мерзкое словечко. Должно быть, очень лондонское.

Услышав шум, означающий, что все остальные в доме уже поднялись, Оливия вскочила с постели и раздернула штору. Солнце ударило в глаза, и она, зажмурив веки, подставила лицо лучам. Берил с Марджори, наверное, уже препираются из-за того, кто первой будет умываться в горячей воде, но Оливию это не очень волновало. «Плюнуть и растереть», – как говорил папа. Невозможно было представить, что он уже снова в Северной Африке и его жизни снова грозит опасность.

* * *

Когда Оливия появилась за столом, все уже сидели и потягивали чай, а Мэри – вчерашнее молоко: воскресенье было единственным днем, когда Оливии не приходилось бегать на ферму за свежим. При виде ее Марджори разразилась хохотом.

– Боже мой! Что это на тебе?

Даже Берил подавила улыбку. Когда девушки из Земледельческой армии только приехали, Оливия надеялась, что Берил станет ее союзницей в затяжной войне против Уинни, однако Марджори с Уинни, похоже, сразу нашли общий язык, а Берил была слишком подвержена влиянию Марджори, чтобы выбиваться из строя.

– Оливия, сейчас же иди и переоденься!

Уинни поджала губы.

– В чем дело? На мне все чистое.

– Нельзя идти в церковь в брюках.

– Другие ходят.

– Мужчины, но не юные леди.

Оливия пожала плечами.

– В брюках удобнее, а в чулках сейчас слишком жарко.

– Носки надень.

– Ноги трутся друг о друга.

В жару ей натирало бедра, и каждый шаг становился напоминанием о ее женской слабости и неполноценности, а в удобной одежде она ничего подобного не чувствовала.

– Есть меньше надо, – бесцеремонно заметила Марджори.

– А если