Ворота к морю - Джейн Джонсон

пока она вдруг не вытягивается и не уносится прочь со скоростью торпеды, и на этом наша игра заканчивается. Мне грустно, и в то же время меня переполняет восторг. Я выныриваю и уже собираюсь плыть обратно к берегу, когда слышу крик и, оглянувшись, вижу лодку, в которой тарахтит, замедляя ход, подвесной мотор. В лодке двое мужчин. Они кричат на тюленя, ругаются, пытаются его отогнать. А потом видят меня и останавливаются. Я узнаю Сола и Эзру, сыновей Рози и Джема, и чувствую, что силы покидают меня. Внезапно ощущается усталость в мышцах. От паники я тяжелею, становлюсь неловкой, теряю плавучесть. Я колочу руками, глотаю огромную порцию жгуче-соленой морской воды, фыркаю, захлебываюсь и начинаю тонуть. Заставляю руки грести неуклюжим кролем и медленно, чертовски медленно плыву назад к берегу. Гордость подталкивает меня вперед, гордость и чувство беззащитности.

Наконец мои пальцы касаются морского дна. Еще один гребок, и я уже могу стоять. Мелкие волны бьются о мой подбородок. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на лодку. Она не сдвинулась с места. Эзра и Сол все так же смотрят на меня. Что они тут делают? Я не вижу удочек. Может, тянут сети для ловли макрели? Проверяют крабовые или омаровые ловушки? Вероятно, это как-то связано с рыбой, если уж они пытаются прогнать тюленя, соображаю я.

Лодка покачивается на волнах. Они выключили подвесной мотор, как будто ждут чего-то. Например, моего появления на берегу. Я представляю свое бледное тело в облепившем его нижнем белье, и зубы у меня начинают стучать, а по телу пробегает холодная дрожь. Что важнее – спастись от переохлаждения или блюсти целомудрие? «Держи себя в руках, Бекки, – говорю я себе маминым голосом. – Выйди из воды и надень рубашку. Не все ли тебе равно, что они подумают?»

Я поворачиваюсь спиной к лодке и иду к берегу. Волны тянут меня назад, не желая отпускать. Я бреду дальше, пока море не становится мне по пояс и бриз не начинает холодить плечи, борюсь с волнами, пока не оказываюсь на свободе, и тогда уже прибавляю шагу, насколько могу, не переходя на бег. Подбираю с песка одежду, натягиваю через голову рубашку, проклиная себя за то, что не расстегнула пуговицы, когда снимала ее. Она липнет к мокрой коже, облепляет грудь, и я с силой тяну ее вниз, радуясь, что она достаточно длинная, чтобы прикрыть трусы и бедра, обсыхающие на ветерке, шершавые от соли. Поворачиваюсь лицом к морю – лодка все еще там, за ожерельем скал, ограждающих бухту. Я натягиваю джинсы, застегиваю молнию и снова чувствую себя во всеоружии.

– Надеюсь, вам понравилось представление! – кричу я, зная, что звук моего голоса не долетит до лодки. Надеюсь, они ощутят мой гнев. Надеюсь, увидят, что не смогли меня запугать. Я направляю на них телефон и делаю снимок.

Я решаю не возвращаться в дом через пещеру. Не желая выдавать свой кусочек тайного знания посторонним, поднимаюсь по земляным ступенькам к морским воротам. Когда я добираюсь до тропинки, лодки уже не видно.

В доме я нагреваю воду в буфетной и, стоя в медной ванне, смываю с себя соль. Окунаю голову в воду, а вместо шампуня приходится использовать обнаруженный желтый кусок мыла. Оно воняет битумом – горячий, щиплющий нос запах дорожного ремонта. Я не знаю, как это отразится на моих волосах, но, как ни странно, после мытья они блестят и не путаются.

В гардеробе у меня в комнате висит свитер из толстой синей шерсти. Его слегка побила моль, но дырки не очень заметны, да и смотреть на меня тут некому. Я достаю свитер из шкафа и поворачиваюсь, держа его под мышкой. Из длинного зеркала на внутренней стороне дверцы шкафа бросается мне в глаза моя собственная фигура. Ничего нет хуже, чем быть застигнутой врасплох своим отражением, не успев сделать те мелкие поправки, которые делают все женщины перед тем, как смотреться в зеркало. Я так долго избегала зеркал, что забыла об их существовании, а тут вдруг – вот она, я, худая, бледная, с несуразным телом – впадины там, где должны быть изгибы, безобразные багровые пятна и морщины на коже там, где она должна быть гладкой.

Вновь потрясенная этой катастрофой, я провожу пальцем по шрамам, оставшимся после операций. Двойная мастэктомия и лимфаденэктомия. Круглая шишечка под ключицей – имплантантированный порт для химиотерапии. Темный след от выхода дренажной трубки (я до сих пор помню ощущение чего-то ползучего, когда ее вытягивали из меня – червеобразное инородное тело). На пластику груди я не решилась: тогда это казалась мне бессмысленным уходом в сторону от вопроса жизни и смерти, глупым кокетством. Я не хотела, чтобы с моего живота, ягодиц или спины срезали жир. Не хотела, чтобы мне пришивали или татуировали искусственные соски. Очевидно, я была не в том состоянии, чтобы принимать подобные решения: мной все еще владел первобытный страх.

И вот теперь я снова боюсь, боюсь этого «кое-чего», обнаруженного при недавнем обследовании. Боюсь ласкового голоса консультанта, тщательно выверенного, чтобы не отпугнуть меня. Боюсь, что в моем туманном будущем возникнут слова «рецидив» и «неизлечимо», а то и «терминальная стадия». Я в трехстах милях от Лондона, я сбежала от всего этого настолько далеко, насколько удалось, – дальше только край света, с которого легко и сорваться.

Я разглядываю свое отражение, эту бесполую недоженщину, сшитую из лоскутьев, и вспоминаю, как Эдди, впервые увидев меня после операции, не смог скрыть ужаса и отвращения. Он всегда обожал мою грудь – «как яблочки», «как персики», говорил он, целуя ее и беря в ладони. Он рисовал меня обнаженной. Он не был сильным графиком, но у него хорошее чувство формы, как и полагается гончару. Эти наброски мягким карандашом изображали женщину пропорционально сложенную, соблазнительную. Грудь любовно прорисована, заштрихована в тенях, чтобы создавалось ощущение объема и тяжести, а лицо оставалось схематичным – профиль, опущенные глаза, волосы, вьющиеся по плечам. Просто женщина.

Я поворачиваюсь, свет падает на меня, обливает золотом, скрадывая недостатки, и мои шрамы уже не выглядят такими синюшными. И вдруг я вижу себя глазами художника: в этой форме тела есть своего рода элегантность, интересная, даже манящая, наводящая на мысль о сокрытии своего «я», о доме с секретами. Я осторожно кладу пальцы на кожу и не чувствую никаких уплотнений, кроме привычной рубцовой ткани, но что могут знать пальцы? Они же не сканирующие устройства. И все же страх ослабевает, когда меня осеняет новая мысль: я начинаю представлять, как могла бы нарисовать себя. Мысль немного шокирующая, но захватывающая. Раньше она никогда не пришла бы мне в голову. Тут же всплывает воспоминание о находке – пачке угольных стержней. Какой-то художник побывал здесь