Ворота к морю - Джейн Джонсон

Оливия врагу пощады не давала. Оставив всех сидеть с разинутыми ртами, она побежала наверх, съела пару бисквитов, которые припасла специально на такой случай (поскольку наказания Уинни в основном сводились к тому, что Оливию отправляли в свою комнату без еды, и происходило это слишком регулярно – очевидно, с целью экономии продуктов), и с ожесточением стала рыться в шкафу и комоде. В прихожую она вышла в последний момент – в ненавистном строгом хлопчатобумажном платье, шляпке, кедах и носках до щиколоток. А под юбкой – французские трусики[10], которые Оливия стащила с бельевой веревки. Трусики принадлежали Марджори и были, судя по всему, дорогими. Их исчезновение вызвало большой переполох: подозрения пали на почтальона, коменданта ПВО и даже на Джаго, а Оливия сидела непривычно тихо, полностью сосредоточенная на чистке картошки. Теперь она спустилась по лестнице, туго натянув юбку, чтобы из-под нее не мелькнул предательски белый шелк, и все направились вверх по холму к церкви Сен-Поль-де-Леон. Уинни слишком высоко себя ставила, чтобы удовлетвориться часовней, даже уэслианской Маунт-Сион.

* * *

Глаза Оливии блуждали по сторонам – она рассматривала прихожан. Весьма разнообразное, хотя и далеко не полное собрание людей, чьи пути при обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклись. Земледельческая армия – девушки из Лондона, Йоркшира, Саффолка и даже из Камбрии, тщательнейшим образом напомаженные – никогда ведь не знаешь, кто из молодых людей вдруг окажется дома в отпуске. Сзади сидели четверо военнопленных, а по бокам от них, словно охранники, – фермер Робертс и его сын Лео. Фермеры считались ответственными за своих работников, как на ферме, так и, в таких редких случаях, как сейчас, за ее пределами, однако здесь, на краю света, вряд ли кто-то из пленных решился бы на побег: бежать-то некуда. Разве что на станцию Пензанс или в море, притом до станции никак не добраться без того, чтобы тебя не засекла пара сотен глаз и сотня неутомимых языков тут же не доложила о твоем местонахождении. Оливия украдкой взглянула на Черного человека, как она мысленно его называла: ей это казалось более вежливым, чем те прозвища, которыми его окликали парни с фермы, – «Эй ты!», «Смуглый» или еще что-нибудь похуже. Не она одна поглядывала на этого парня: две девушки с фермы Гвавас тоже бросали на него взгляды из-под ресниц, а потом ловили друг друга за этим занятием и прыскали от смеха. Но он, казалось, не замечал их внимания: сидел, уставившись в пустоту, с замкнутым и печальным выражением лица. Оливия заметила, что он не вторил ни гимнам, ни ответам прихожан, а когда викарий читал проповедь, закрыл глаза. Оливии нравилось его лицо – узкое, клинообразное, с острыми скулами и длинным прямым носом. «Четкие линии, – подумала она, – такие легко рисовать». Она постаралась сохранить в памяти формы и плоскости и снова стала думать о том, почему он здесь. Он не похож на европейца, но и не такой смуглый, как некоторые американские солдаты, расквартированные в Хейле, чье появление вызвало переполох среди местного населения, обменивавшегося мрачными предсказаниями о коричневых детишках и социальной изоляции. Наверное, у этого парня какая-то необычная история. Однако Оливия знала только, что его интернировали в лагерь Сент-Коламб и передали для работы на ферме, где его все сторонились или оскорбляли за непохожесть на других. Даже Лео сдвинулся к самому краю скамьи, чтобы случайно не коснуться его бока.

Уинни ткнула Оливию локтем под ребра.

– Сядь прямо! – прошипела она. – И слушай внимательно.

Мэри, сидевшая прямо как палка, с заправленными за уши каштановыми волосами, самодовольно улыбнулась.

«Я вся внимание, – подумала, но не сказала Оливия. – Только дурацкий викарий здесь ни при чем». Она скрестила ноги и почувствовала, как прохладный шелк вкрадчиво касается внутренней поверхности бедер.

Еще среди военнопленных были два немецких моряка, подобранных после того, как их эсминец затонул в Ла-Манше, и итальянский учитель музыки, интернированный, когда его страна вступила в войну, – надо думать, за то, что научил юных леди из Труро плохой игре на фортепиано. Остальные прихожане были из тех, кто остался дома, когда молодые и здоровые ушли на войну или – как мать Оливии – на тыловую службу в Лондоне. Старики из общины, местные ребятишки, эвакуированные селяне, которых вывезли подальше от бомбежек. Еврейские дети, репатриированные из Лондона, блистали своим отсутствием: для них в зале церкви устроили временную синагогу, но у них-то святой день не воскресенье, а суббота, или, как они говорят, шаббат. Эти дети оказались ценным источником информации для Оливии, успевшей почерпнуть от них самые разнообразные сведения о Лондоне: куда прибывает поезд из Пензанса, как добраться до Треднидл-стрит, в каких парках можно поставить палатку. Потому что у нее был план. Впрочем, ей больше нравилось мысленно называть его с большой буквы: План.

Вернувшись в свою комнату после обеда, состоявшего из баранины и вареной картошки, Оливия пересчитала свои монеты, сосредоточенно и сурово хмуря брови. Маленькая кучка шиллингов, стопка шестипенсовиков, башенка из трехпенсовиков, горстка пенни и полупенни. Вопрос был не только в стоимости билета на поезд до Лондона (разумеется, только в один конец), но и в том, на что жить там, и Оливия была уже близка к поставленной перед собой финансовой цели.

Последние несколько недель она брала заказы, где могла, зарабатывая по несколько пенсов, но это в целом кое-что принесло. Она рисовала терьера миссис Скобл, ребенка Хиксов для Лили, чтобы та отправила картинку мужу, а один из парней, работавших в сторожке, заплатил ей целый шиллинг за карандашный портрет, который он послал своей возлюбленной в Норфолк («Это романтичнее, чем фотография, – лучше отражает личность»). Джинни Блюэтт заплатила Оливии за двойной портрет ее сыновей в морской форме перед отправкой на флот. Но сегодня она будет рисовать для собственного удовольствия.

Оливия пробралась через картофельные поля, тянувшиеся вдоль побережья, проскользнула между ивовыми прутьями ограды и углубилась в лес за фермой Кемьел, где, продравшись сквозь заросли дрока, орешника и цветущей бирючины, пахнущей разогретым на солнце пластилином, наконец добралась до маленького каменистого пляжа. Она закатала рубашку до самого бюстгальтера, подставив тело морскому бризу, дерзко ласкавшему ее кожу, и стала смотреть на плывущие по небу облака. Достав из рюкзака уголь и блокнот для рисования, она долго сидела с закрытыми глазами, стараясь как следует припомнить натуру, а затем принялась за дело, которое нетерпеливо предвкушала долгие часы.

Сколько времени она провела за рисованием и мечтаниями, Оливия сама не знала. Она вся отдалась творчеству: прорабатывала тонким краем детали, растушевывала тени, чтобы передать