Распознавания - Уильям Гэддис

прутья в дверях. Или чай в Бу-Сааде, она предлагает его, ощетинившись на ковре на полу, крыльца так и отваливаются от фасадов, и ее мать остается в комнате, гарантия, что она улед-наиль, для танца, который шокирует французских туристов, музыканты играют стене и стена скачет, будто внутри нее что-то живое и скачущее, в городке, пока их полосы растягиваются через край пустыни рядом с оболочками колонистских домов. Но здесь, где квартировался Легион, растет черная борода, «Défense de raser», говорит она мне, «les médicastres français s’entendent»[373], поощряя вшей. И гвардия с примкнутыми штыками на улице. И вот Хан, в Легионе, гум, подходит к нашему столу на тротуаре перед кафе. Le Cafard вытатуировано у него на лбу, но погоди. Это еще ерунда, ты сам увидишь, когда с него снимут штаны. Он останавливается сплюнуть на дорогу, поднимает глаза, как зверь, «Ты! Ты приехал присоединиться к нам! Какое удовольствие, увидеть тебя, наконец-то, здесь, чтобы воссоединиться со мной. Эй?., как нам теперь будет хорошо, вместе. Где ты все это время был, со времен Кёппеля, помнишь? Ты помнишь? Какой он был старый дурень. И фрау Фартмессер, и Минхен, свинья и ее дочка, помнишь? Как счастливы мы были! Die Jungfrau?[374] И как молоды! Ты все это помнишь? А теперь! мой дорогой друг, как хорошо нам будет, вместе. Поначалу непросто, но я за тобой присмотрю, эй? Поначалу в Легионе непросто, но со мной, ты и я, ты… но ты… но ты же здесь для этого? присоединиться к нам? присоединиться ко мне в… этом?..» И он поднимает свою рубашку цвета хаки, скомканную в кулаке, стоя надо мной. «Да, зачем еще ехать в Бель-Аббес, кроме как… встретиться… со мной?» И солнце уже зашло, и когда я отстранился и сказал «Нет», он пялился целую минуту. Пялился, а потом прошипел, «А теперь еще ты! Нас обманули, а теперь еще ты… Я вам обоим расскажу, как нас обманули. Нас предали, а теперь… я тебе расскажу». Говорил он тихо, собирал силы, которые могли сбежать в его голосе, и плечи, сдерживая, поднимались все выше, пока он не смог сказать, «Я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу всей душой. Ты хоть понимаешь, как я тебя ненавижу? Уже тогда, ненавидел… чего-то не хватало, и я всегда тебя ненавидел, даже тогда, иначе… этого бы не хватало не так сильно». Затем он бросился на меня. Пуля пробила его навылет, и сломала шею. Прошу прощения за выражение, ублюдок был мертв. И с тех пор я скитался. Полицейский повернул его голову носком сапога, потом позволил голубым буквам скатиться обратно в песок, и ветер надул полную светловолосую голову песка с улицы, и с тех пор я путешествовал. «Убирайся! Тебя здесь даже не было! Понял? Убирайся!» А что я мог? Полицейский… какое-то время мы были друзьями. Он с пистолетом в руке стоял над этим в песке, и, когда пара человек его увидела, убрал, не выстрелив, и посмотрел на свои часы, и с тех пор я был на ногах. Он знал. Мы так много говорили вместе, он знал, что отправляет меня в путь, и с тех пор я странствовал, покуда не пришел сюда. Здесь место для отдыха, чтобы отдохнуть, наконец-то, здесь место для отдыха, и работы, чтобы начать все заново, одному…

— Но всего этого… не бывает… Мне надо идти.

— Но погоди! Погоди! Я же не рассказал, когда с него сняли штаны, на его седалище было вытатуировано лицо! Дань для целого ковена, широкие глаза на ягодицах. Погоди!., этот поцелуй он не забудет. Ааа? И я знал, путешествовать с такой задницей, голубые глаза… Погоди!

Брат Эулалио, с взглядом, на каждом шагу уважительно прикованным к его пальцам, сплющенным в сандалиях, первым показался из Capilia de los Très размеренной поступью, которой он, впрочем, редко мог размерить больше десяти шагов. Дальше его обычно охватывало некое воодушевление, и он сбивался на упорядоченный, но порывистый танец, как бы нелюдимо не держались его партнеры, будучи Извне. Сейчас он даже сжимал свои руки и, на грозное мгновение, встал на пороге столбом.

— Не знаю, чья там гробница, но раз уж мы здесь, можем посмотреть полный комплект, сказала, выходя, женщина.

— Да уж, большая картина конечно та еще ерундовина, этот их Рубине, сказал толстяк в коричневом костюме и желтом галстуке, который, видимо, когда-то к ним присоединился. На его шее болтались две фотокамеры и экспонометр, все — в новеньких кожаных футлярах. — Рубине, он же был испанец?

— А ты на имя его посмотри, Пидро Пабло, где еще бывают такие имена? ответила женщина с ним. Она была совершенно ничем не примечательна, кроме кольца. Кольцо было золотым, и большим, и очень современным, и вызывало в памяти те предметы, которые рекламируются как «бесшумные защитники»{504}.

Высокая женщина подождала мужа. Брат Эулалио стоял, зачарованный своим утренним уловом. Но подняв взгляд, он завибрировал, словно под его рясой скрывались какие-то чудесные пружины; и если что-то требовалось, чтобы привести их в действие, то это вид фигуры, которую он сейчас видел в мимолетных урывках ирландского твида, прятавшегося за окружавшими их мавританскими колоннами. Ведь после знакомства с американцами ничего не приносило брату Эулалио удовольствия больше, чем знакомить американцев друг с другом, а уж возможность познакомить четырех с одним, и при том видным писателем, — un escritor muy distinguido, muy culto…[375] Да он чуть не перескочил через мавританский фонтан.

Выдающийся романист понял, что ему остается только сдаться, и пытался взять себя в руки, когда его вывели, пусть и только для той минуты приличий, к которой обязывало его положение. Он вышел к ним вытирая руки о брюки сзади.

— Мы и не знали, что вы католик! сказала женщина с кольцом в восторге, протягивая руку и убирая уже медленнее, растопырив пальцы и украдкой глянув, что это за липкая серая субстанция между ними может быть, тогда как ее муж, болтаясь средь кожаных футляров, лишился добродушной улыбки, пожав руку; и удалился вытереть свою о зад своих брюк.

— Ну, понимаете ли… начал выдающийся романист; но не мог по тягаться с вопросом. Он попытался составить свои бессильные черты в улыбку и повернулся к высокой женщине с малозаметным сгибом, который подразумевал как поклон.

— Мы едем смотреть гробницу, сказала она, — гробницу… кого-то там, вы ее видели?

— Да, ответил он мгновенно и уставился на нее так странно, что она повернулась к мужу и сказала,