«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

Молодой человек покрутил головой и мрачно изрек:

— Кажется, вы начинаете сомневаться в моем душевном здоровье. Да нет, не надо оправдываться, я все вижу! — И затем продолжил спокойно: — А на самом деле… на самом деле существует такая возможность, да, существует. Более того, не далее как сегодня я воспользовался ей, дабы попасть к вам.

Я ожидал, что сейчас он извлечет откуда-нибудь из кармана некий хитроумный приборчик, который и позволил ему встретиться со мной, преодолев разницу во времени, в прямом смысле слова, но вместо этого молодой человек только широко улыбнулся.

— Вы ждете чуда, — заговорил он. — Вы всегда ждете чуда, всегда и везде, но не хотите просто верить словам, доводам, сколь бы ни были они убедительны. В самом деле, что может измениться за столь короткий срок в человеке? Ничего.

— Э, нет, — попытался возразить я. — Отчего вы так…

Но он прервал меня:

— Согласен, нет смысла верить всему, что говорят. Слова порой бездоказательны. Порой бессмысленны. В любом случае ныне они уже ни к чему не обязывают изрекшего их… Ладно, вот что. Раз уж на то дело пошло, я хочу вам кое в чем довериться. Это связано с моим путешествием в Переднюю Азию. Только прежде обещайте сделать кое-что взамен.

— Если это будет в моих силах, — осторожно ответил я.

— Да. Разумеется, в ваших, иначе я никогда бы не осмелился потревожить вас своей просьбой.

— Так я вас слушаю.

— Видите ли, — молодой человек склонился ко мне, его невыразительное лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от моего, — я хочу услышать имя Бога.

— Какого Бога? — не понял я.

— Того самого, единственного. Бога иудеев. Только не говорите, что знаете Его настоящее имя. Яхве, Саваоф, Иегова, Шадцай — это все производные, это имена имен, а настоящее имя Бога произносилось только в запретной комнате Храма, и только первосвященник имел право обратиться к Нему, назвав Его настоящим именем, и только раз в году, в день искупления, в день, наступающий после «десяти дней страха», в Йом-Кипур. Только первосвященник — остальным не дозволялось знать Его имя, лишь начертание имени и имя Его имени, которое следует произносить, когда встречается это начертание. То, что позднее греки назовут тетраграмматоном. — Он схватил ручку с моего стола и быстро начертал в углу своей рукописи четыре латинские буквы: Y Н V Н. — Это приблизительный перевод, как вы сами понимаете. Приблизительно он означает то, что обладатель этого имени был, есть и пребудет вечно, — быстро произнес молодой человек. — Именно эти буквы стояли в библейских текстах или в литургических песнопениях. И дабы не осквернять священное имя простым его произношением, было придумано имя имени — Адонай. Когда в тексте встречалось обращение к Богу, правоверные евреи восклицали: «Адонай элохим!», то есть «Господь Бог!».

На некоторое время воцарилось молчание. Я медленно переводил взгляд с латинских букв на моего посетителя, сгорбившегося в кресле напротив; он теребил пустую папку, ничего не добавляя к своим словам. Наконец я решился:

— Так что же мне…

— Просьба очень простая, — тут же откликнулся молодой человек. — Я прошу вас сохранить эту рукопись до моего возвращения. И все. Положите ее в сейф, пускай она полежит там в неприкосновенности некоторое время. А когда я вернусь… я позвоню вам. Ну, например, по этому телефону, — И он показал на черный дисковый аппарат. — Только, пожалуйста, дождитесь меня, обещайте.

— Хорошо, обещаю. Но вы же не знаете его номера, номера этого телефона.

— Ничего страшного, это не так важно. Для меня куда важнее сделать две вещи: услышать свою поэму из уст песнопевца и узнать имя Бога, надо только попасть в еврейское поселение во время Йом-Кипура. Иврит, кстати, очень много перенял от арамейского, особенных проблем у меня быть не должно… Да, прошу вас, уберите рукопись.

Я подошел к сейфу, открыл его, повернулся, чтобы взять рукопись со стола, и обнаружил, что кабинет мой пуст. Молодой человек исчез. Исчез молча — должно быть, чтобы оградить себя от моих новых вопросов. Рукопись я немедленно положил в сейф, и теперь, согласно уговору, мне осталось только дождаться возвращения этого странного посетителя.

⠀⠀

Трудно сказать, сколько времени прошло с той поры. Достаточно много. Здание редакции снесли, сам журнал, в котором я работал, перестал существовать, изменился язык, на котором я говорил и говорю, изменились наряды и обычаи, архитектура и культура, стали иными наука и религия, да и народ тоже. А я все так же храню в своем домашнем сейфе заламинированную рукопись на древнеарамейском. И еще я храню тот старый дисковый телефон, по которому мне должен позвонить мой молодой человек. Пусть аппарат лишен шнура и штекера, это не имеет особого значения. Для того, кто хочет найти Свое имя, не нужно никаких средств связи, чтобы связаться со мной.

⠀⠀

⠀⠀

№ 2

⠀⠀

Борис Руденко

Светлый праздник распятия

Дорога шла то вверх, то вниз, вправо и влево, плавно спускалась в изумрудно-зеленые игрушечные долинки, а потом вновь взмывала вверх, прижимаясь к бесплодным скалам и нежно огибая по талии каждую из них. Бубеля до сих пор тревожили последствия вчерашней выпивки, поэтому он очень бдительно следил за выкрутасами дорожного полотна, но все же находил возможность оглядывать окрестности. «Нет, — в искреннем похмельном порыве думал он, — в каждой стране есть своя собственная Швейцария, и ничуть не хуже оригинала».

Изредка дорога раздваивалась змеиным языком, отправляя куда-то в сторону равноценные по качеству покрытия отростки, но основной путь был четко размечен, и Бубель с него не сворачивал.

Он ехал уже целый день, и утомление постепенно давало себя знать. Какую-то развилку он, видимо, просмотрел или проспал в секундном сне, потому что вдруг обнаружил справа на обочине табличку: «ГИВА, 2 км». Выругался и нажал на тормоз. Нужно было разворачиваться и ехать обратно. Но гладкостью асфальта дорога так и призывала продолжать движение, приближался вечер, солнце уже висело над самыми вершинами деревьев, и Бубель решил не противиться. «Гива так Гива, — решил, посылая машину вперед, — не все ли равно, где ночевать!»

Дорога совершила плавный поворот, и он увидел женщину. Она шла в том же направлении, подол ее широкого легкого платья вился вокруг крепких загорелых икр, изредка приоткрывая край белоснежной нижней юбки. Бубель сбавил ход и