Распознавания - Уильям Гэддис

— Им приходится, сказала Эстер рядом с ним, когда он наполовину лег на нее в темноте. — Если бы только мы могли уехать отсюда, ты везде побывал, учился в Германии и в Париже а я… Уайатт, если бы мы могли путешествовать… Она почувствовала, как его нога расслабилась на ее. — А ты не хочешь, не хочешь путешествовать.

— Странствовать…

— Со мной?

— Чарльз Форт говорит, возможно, нас ловят, как рыбу, высшие существа».

— Да, без меня. Один.

— Мой дедушка, он однажды упал в колодец, я тебе не говорил? Он рассказывает о странствиях, он ориентируется но звездам. Orientâtion sidérale[66], человек, который экспериментировал с муравьями в пустыне Марокко…{84} Потом он вдруг напрягся и отстранился от нее, и она спросила:

— Что такое?

— В том сне, просто вспомнил, у меня… у меня горели волосы.

Она почувствовала, как его рука проводит по волосам и по небритой щеке в темноте. — Поговорим об этом утром, сказала она, — не сейчас.

— Без пламени, сказал он, снова ее обнимая.

— Ты, ты поедешь в Марокко…

— Но просто горели, прошептал он, почти в изумлении, когда она поднялась навстречу удивленному напряжению его правой ладони, все еще бормоча:

— И будешь больше… марокканцем… чем мавры.

На следующее утро Эстер проснулась одна — и осознала, что пробыла одна почти всю ночь. Она сглотнула и обнаружила, что простуда пошла на поправку. Услышала запах кофе и отправилась на кухню, где на плите все еще свирепо кипело полкофейника. Начала было звать, почувствовала волну тошноты, села и решила чем-нибудь перекусить. Достала хлеб и масло, поискала яйцо, но не нашла. Потом налила кипящий кофе в холодную чашку, и та треснула; и все же она долила и забрала ее в гостиную.

В студии виднелся свет, и она услышала за полузакрытой дверью шорохи. Потом:

— Проклятье, проклятье… проклятье!

— Что? сказала она на пороге. — Ну и запах.

— Ничего. Он застыл лицом к ней под голым сиянием лампочки, словно громом пораженный посреди какого-то преступления, как от молнии застывает движение.

— Что такое?

— Ничего, я… разговариваю сам с собой.

— Ты работаешь? еще работаешь?

— Да, да, работаю, ответил он. Его пустые ладони по бокам сжимались и разжимались, словно искали, чем себя занять. Потом одной он схватил нож, а второй показал на стоящий мольберт. — Над этим.

— Этим? Она взглянула на знакомую вещь. Американская картина конца восемнадцатого века, над которой еще трудиться и трудиться, портрет женщины с крупными костями лица, но непримечательным носом — портрет, очень напоминавший Эстер. По крайней мере, так показалось ей; и даже когда он сказал: — Как картина, не очень хорошо как картина, да?., она, стоя за ним, не видела дальше портрета, завороженная сходством, как бывает часто, но редко когда так отчетливо, находила общие черты всюду, словно с самого начала решила искать себя в неудаче, узнавание — в бедствии.

Он попятился от нее, не выпуская нож, словно что-то охранял — или прятал, — и, взглянув мимо него на стену, она увидела черные линии на потрескавшейся запачканной поверхности незавершенного портрета. — Это, сказала она, — ты работал над этим?

— Над тем. Он ткнул ножом ей за спину, и она отошла, чтобы устало сползти по дверному косяку.

— Вот так начало дня, сказала она, глядя на него. — Я бы хотела, чтобы ты перестал размахивать ножом. Начало дня? Да у меня такое ощущение, что ты здесь всю ночь, будто ты всегда здесь, а спит со мной и разговаривает в темноте кто-то другой.

— Я проснулся, сказал он, откладывая нож, — захотел поработать.

— Но это… если ты хотел поработать над этим, можешь так и сказать, необязательно притворяться… такая секретность…

— Тетя Мэй, когда она что-нибудь делала, даже пекла, закрывала жалюзи в кладовке, глазуруя пирог, от нее не было ни слуху ни духу, пока не закончит.

— Тетя Мэй! Меня не волнует тетя Мэй, но ты… Я бы хотела, чтобы ты закончил это, продолжила она, глядя на линии у него за плечом, — и избавился уже от нее.

— Избавился? повторил он. Взял откуда-то яйцо.

— Закончи. Может, тогда освободится место для меня.

— Для тебя? написать тебя?

— Да, если ты…

— Но ты здесь, проговорил он, расколов яйцо над чашкой, поймав желток ладонью. — Тебя здесь так много. Эстер… Прости, сказал он, шагнув к ней, пока желток перекатывался из ладони в ладонь, грозя ускользнуть. — Прости, сказал он при виде выражения, которое вызвал у нее на лице. — Я устал.

— Даже это, сказала она, опуская глаза, переводя их на поврежденное знакомое лицо на мольберте, — если бы ты только закончил это.

— Незачем торопиться, сказал он быстро, — они уехали за границу, хозяева портрета, и вернутся еще нескоро.

— Если они уехали на десять лет, ты будешь тянуть десять лет. Ты мог бы написать картину не хуже вдвое быстрее, вдесятеро, и даже если не хочешь писать сам, можешь довольствоваться реставрацией и добиться чего-то в этом. Немудрено, что ты не спишь, что ты нервничаешь и видишь кошмары, раз не делаешь того, что хочешь.

Он стоял, согнувшись над чашкой, с желтком в растопыренных пальцах одной руки и булавкой в другой, чтобы его проколоть, и взглянул на нее. — Но я делаю, Эстер.

— Если 6 только ты мог закончить что-нибудь оригинальное, сказала она. — Ты похож на старика. Почему ты смеешься?

— Просто сейчас, сказал он, выпрямляясь, со все еще зависшим на пальцах желтком, — почувствовал себя им, просто в этот миг я словно стал старым герром Коппелем, я тебе рассказывал, это у него я учился в Мюнхене. Будто здесь его студия над скотобойней, где мы работали, он стоит вот так же с желтком и говорит: «Эта романтическая зараза, оригинальность, мы всюду видим оригинальность некомпетентных идиотов, рисовать не умеют, писать не умеют, зато их мазня — оригинальная… Даже двести лет назад, если хотели быть оригиналами, быть оригинальным значило расписаться в неумении делать как положено, только по-своему. Когда пишешь, не стараешься быть оригинальным, думаешь только о работе, как сделать ее лучше, и копируешь мастеров, только мастеров, ибо с каждой копией копии форма вырождается… фигуры не изобретают, их знают, auswendig wissen Sié[67], наизусть…» Желток упал, большая часть попала в чашку. — Проклятье, сказал он, глядя на него, — но неважно, все равно лежалое… «Обязательно иметь деревенские яйца, из лежалых городских яиц хорошей темперы не выйдет…»

— Это мог быть мой завтрак.

— Но, это что, последнее?