Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

Что, собственно, и стоило Фиделе жизни. Потерявшего же сознание лейтенанта вытащили с поля боя санитары и доставили на ближайший перевязочный пункт. Всего в ходе нескольких операций из ног его извлекли двадцать восемь осколков, не считая примерно двух сотен более мелких, которые так и остались в теле. Да и первоначальный прогноз оставался весьма неблагоприятным. Никто не мог дать гарантии, что только недавно отметивший свой девятнадцатый день рождения юноша сможет ходить. Речь шла даже об ампутации одной ноги. К счастью, обошлось.

На первых порах, вплоть до предстоящей эвакуации в Милан, тененте Эрнесто лежал в полевом госпитале, обслуживавшемся добровольцами из числа граждан Республики Сан-Марино. Узнав об этом, Степан, повинуясь какому-то неосознанному чувству, запасся шоколадом и апельсинами и отправился туда. Хемингуэй находился в сознании, однако глаза его, похожие на блестящие маслины, казалось, еще больше потемнели от боли. Да и пускали к раненому ненадолго.

– А, вы тоже с подарками! – свистящим от сдерживаемого стона голосом произнес Хемингуэй. – Ирония судьбы! Раньше я возил шоколад в окопы, а теперь несут мне. Но все равно – спасибо!

– Ну как вы тут? – не зная, о чем дальше говорить, спросил Степан.

– Да не очень. Теперь явно не скажешь «all right». Мутит страшно и в горле пересохло. Плюнуть вон и то не получается. Сейчас бы выпить чего-нибудь освежающего, покрепче воды, но врачи не разрешают. Подозревают еще и сотрясение мозга.

– Раз так, то не надо. Вы, тененте, еще молодой. Успеете свою бочку выпить!

– Дай-то бог. Если ноги, конечно, не отрежут!

– Типун вам на язык!

– И вот еще какая вещь получается, – продолжил, очевидно, не слыша собеседника, погруженный в какие-то собственные мысли Хемингуэй. – Лишь очутившись на госпитальной койке, я понял, что война – это не бейсбольный матч. Здесь калечат. А иногда и убивают…

Больше Степан никогда его не видел. И даже не мог представить впоследствии, что прогремевший на весь мир писатель окажется его мимолетным фронтовым знакомцем. Что же касается заезжих литераторов, то на передовой их всегда выступало с излишком. Особенно в редкие минуты затишья. Пальма первенства здесь, несомненно, принадлежала поэтам. Итальянской речи вообще свойственна некоторая певучесть. Недаром каждый выходец с Апеннинского полуострова считает себя непревзойденным знатоком оперы. Да и рифмованные поэтические лозунги по сравнению с прозой звучат ярче и запоминаются гораздо эффективнее. Это давно усвоили соответствующие органы, призванные заниматься пропагандой в войсках. Оттого и зачастили в армию поэты всех мастей. Кого только не довелось слышать Степану в компании со стоявшими по стойке «смирно» итальянскими солдатами! И теоретика футуризма Филиппо Томмазо Маринетти, и Коррадо Гавони, и Альдо Палаццески. Особенно страстно призывал к свершению героических подвигов одноглазый Габриэле д’Аннунцио. Кстати, название «Равноденственное сражение» по отношению к битве на Пьяве придумал именно он. А потом еще и прописал в пропагандистских листовках, лично сброшенных им во время налета эскадрильи итальянских истребителей «Ансальдо» на Вену в августе этого же 1918 года. Степану, впрочем, больше импонировали тихие и проникновенные строчки рядового окопника Джузеппе Унгаретти. Такие, например, как в его коротком стихотворении «Солдаты»: «Чувствуешь себя, как на осенних деревьях листья». Чтобы такое написать, надо действительно побыть на передовой. И не один день…

19

И опять в жизнь Степана самым решительным образом вмешалась политика. После эвакуации посольств стран Антанты в Вологду далеко не все сотрудники союзного дипломатического корпуса покинули Москву и Петроград. Некоторые из них остались на правах своеобразных «наблюдателей». По сути, они выполняли функции отсутствовавших послов, не обладая при этом никакими дипломатическими полномочиями. Ведь правительство большевиков на тот момент не признало ни одно из воюющих государств Европы, за исключением Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Так, Францию представлял капитан Жак Садуль, а Великобританию – небезызвестный впоследствии шотландец Роберт Брюс Локкарт.

Оба, кстати говоря, поначалу находились в очень хороших отношениях с Лениным, Троцким и их соратниками и одновременно выступали за скорейшую союзную интервенцию. Но не для свержения большевиков, а их повсеместной поддержки. Резон рассуждений Локкарта и Садуля заключался в следующем. Раз немцы не остановились на демаркационной линии, а продолжают медленно, но верно наступать вглубь России, то большевикам рано или поздно придется или потерять власть или повести освободительную войну против захватчиков. Однако полностью распропагандированная и деморализованная старая армия сражаться просто не в состоянии. Значит, им придется создать новую армию – Красную. А помогать большевикам в этом и станут подготовленные офицеры-инструкторы из войск союзников. Параллельно в портах Мурманска, Архангельска и Владивостока высадятся несколько дивизий стран Антанты, чтобы рука об руку с революционной армией продолжить войну с Германией на территории России! План, конечно, утопичный, но тогда он казался многим вполне выполнимым.

По-разному сложилась и судьба его «авторов». Если симпатия Садуля к Советской России продолжала оставаться неизменной, что и привело его в конечном итоге в ряды Красной армии, то взгляды Локкарта, напротив, претерпели сложную эволюцию. Решающим фактором для этого стало заявление кайзеровских дипломатов о давно ожидаемом прекращении боевых действий на Востоке, отказе от оккупации Москвы и Петрограда и налаживании дальнейшего экономического сотрудничества с новым русским правительством. Стало окончательно ясно, что нужда в обороне от Германии для Ленина и его соратников отпала, а значит, они теперь и слышать не захотят ни о какой интервенции. К тому же присутствие войск Антанты на территории России вполне может быть истолковано немцами как отказ от соблюдений «препохабнейшего» (по выражению самого Ленина) Брестского мира. В свою очередь, и Локкарт решил обратить более пристальное внимание на зарождающееся белое движение и иные антибольшевистские силы.

27 мая он выехал за дальнейшими инструкциями в Вологду, куда и прибыл три дня спустя в выделенном, кстати говоря, советским правительством спальном вагоне. Впрочем, время для любезных улыбок закончилось. Сейчас Локкарт всецело разделял агрессивные намерения французского посла Нуланса по свержению «Ленина и компании» и поддержке любых иных русских политических партий на условиях непременного возобновления боевых действий против Германии и ее союзников. И все эти воинственные планы составлял относительно молодой человек. Британскому «наблюдателю» тогда шел только тридцать второй год. Поразительный контраст с седовласыми старцами, прежде решавшими судьбы Европы! Что поделаешь. Новое время требует новых людей.

Тем не менее молодость далеко не всегда является преимуществом. Особенно – в сложных и запутанных дипломатических хитросплетениях. Так случилось и с Локкартом. В силу отсутствия должного опыта и мягкого, внушаемого характера он периодически подпадал под влияние всевозможных «сильных личностей», наиболее ярким представителем которых являлся международный авантюрист и агент британской секретной службы Сидней Рейли. Он же – уроженец Одессы (!) Соломон Розенблюм. Он же – Георгий Релинский. Он же – S.T-1. Он же… Впрочем, паспортов