Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

Дальнейшему развитию прорыва воспрепятствовали как сама Пьяве, вздувшаяся после прошедших в верховьях дождей, так и отчаянное сопротивление противника. Итальянцы прекрасно изучили и заранее пристреляли все более или менее ключевые точки временно оставленной территории. И теперь их беспрерывно изрыгавшая огонь артиллерия собирала богатую кровавую жатву в рядах непрошеных гостей. Ну и, наконец, свое веское слово сказала и авиация, буквально на глазах превратившаяся в грозную военную силу. Мощные итальянские бомбардировщики «Капрони», практически ничем не уступавшие своим знаменитым русским собратьям «Илье Муромцу» и «Русскому витязю», ежедневно обрушивали тонны бомб на австрийские переправы, разнося в щепки наведенные мосты и пуская ко дну понтоны.

В дело шли все новые и новые средства уничтожения. Поскольку теперь итальянцы находились в роли обороняющихся, то и они не скупились на газ. Ядовитые облака, щедро выпускаемые из газометов или специальных артиллерийских снарядов, травили все без разбору – австрийских солдат на плацдарме, раненых в полевых госпиталях, итальянских же военнопленных, которых еще не успели угнать во вражеский тыл. При подобных обстоятельствах стоит ли удивляться тому, что разлившаяся Пьяве, вместе со своими многочисленными притоками, в прямом смысле практически полностью была покрыта раздувшимися трупами? Надежда на то, что их снесет дальше в море, не оправдалась, и мертвецы так и плавали в воде, издавая жуткое зловоние, порядком досаждавшее обеим сторонам. Лишь после того как огонь несколько утих, похоронные команды начали вылавливать погибших из реки и хоронить прямо вдоль берегов. К тому времени австрийцев уже успели отбросить на первоначальные позиции.

После окончания сражения на фронте установилось относительное затишье. Пользуясь своим новым положением, Степан спокойно разъезжал по передовой, посещая различные воинские части. Такая жизнь понемногу начинала ему нравиться. В самом деле, военный корреспондент (или приравненное к нему лицо), в отличие от рядового окопника, – птица вольная. Нынче здесь, а завтра – там. Никто его на одном месте не держит. Так и Степан. Да и чем ему еще было заниматься, скажите на милость? Первые робкие попытки, говоря на языке разведки, «внедриться» в окружение генерала Миллера ни к чему пока не привели. Пресловутый «Союз возрождения России» являлся организацией преимущественно офицерской, и простому нижнему чину, пусть и заслуженному (а Степан, помимо итальянской награды, имел еще и Георгиевскую медаль 4-й степени за Галицийскую битву и Георгиевский же крест за Брусиловский прорыв), попасть в него было чрезвычайно трудно. Не шибко важного полета птица! Вот если б хотя бы ударник или полный Георгиевский кавалер. Да и сам генерал Миллер отличался крайней подозрительностью. В любом посланце новой большевистской России (да и к тому же, повторюсь, не офицере) он на первых порах видел только «засланного казачка» и мог допустить в свою организацию лишь после тщательной проверки. Поэтому Степан и решил пустить все, что называется, на самотек и вернуться к возобновлению попыток проникнуть в «Союз» не раньше, чем через два-три месяца. А там, глядишь, страсти и поулягутся. Да и какой-никакой авторитет в новой итальянской армии, может, получится заработать. Не все же на старых подвигах выезжать!

В ночь с 8 на 9 июля Степан находился в расположении 69-го пехотного полка пехотной бригады «Анкона». Занимаемые ею окопы тянулись почти параллельно поросшему камышом берегу Пьяве. Чуть поодаль, в излучине реки, скорее угадывалась, чем просматривалась позиция тяжелых пулеметов. Над погруженной в ночную тьму землей стояла обманчивая тишина. Лишь кое-где постукивали редкие винтовочные выстрелы сторожевых постов, на которые бывалые солдаты привыкли не обращать ровно никакого внимания. Внезапно с австрийской стороны Пьяве гулко ухнул тяжелый миномет. Следом раздалась пулеметная очередь. Тотчас после этого на обоих берегах разом зажглись десятки искусно замаскированных прожекторов, и доселе спокойная ночь полетела в тартарары. Загрохотали пулеметы, затрещали винтовки и карабины.

– Что это? Атака? – встревоженно спрашивали высыпавшие из укрытий солдаты.

Однако никто ничего толком не знал. Перестрелка, постепенно затихая, продолжалась вплоть до самого рассвета. И лишь на следующий день стала известна причина, ее породившая.

–Тененте[2] Эрнесто ранило! – сказал, снимая каску, один из офицеров, поутру наведавшийся в штаб полка.

– Кого? Лейтенанта Эрнеста? – переспросил Степан и сразу же все понял.

Да и как можно было позабыть девятнадцатилетнего парнишку из числа американских добровольцев? Сначала лейтенант Эрнест Хемингуэй проходил службу в 4-м санитарном отряде Международного Красного Креста. Однако это юноше быстро наскучило, и он взял на себя обязанности еще и так называемого траншейного ассистента. Снабженца, если по-простому. Каждую ночь, если выдавалась свободная минутка, Хемингуэй брал мотоцикл и развозил по передовой почту, шоколад, сигареты и так далее. Сверкая белозубой улыбкой, он словно олицетворял собой оптимистичный американский лозунг «all right» («все хорошо»).

– Тененте Эрнесто, война скоро кончится? – спрашивали «ассистента» обступившие его мотоцикл солдаты.

– Конечно да! – неизменно отвечал тот. – Ведь Америка ввязалась в дело, парни! Теперь бошам точно не поздоровиться! Мы побьем этих колбасников!

И мчался дальше.

– Мальчику захотелось поиграть в войну, – сказал кто-то, когда треск мотоциклетного мотора затих вдали.

– Брось! – примирительно отозвался другой голос. – Вспомни себя в его годы! Небось, тоже на подвиги тянуло!

– Не надо сравнивать! Мы с тобой в окопах вшей кормим, а он на передовую словно на курорт приезжает!

– Ну что ж. Надо и это кому-то делать. Вон, Марио письмо от жены получил – и рад! Да и табачком мы поиздержались.

– А я слыхал, – вмешался в разговор третий солдат, – будто у тененте зрение слабое. Вот и не взяли его в регулярные части. А он просился…

В минувшую ночь лейтенанту Хемингуэю тоже довелось хлебнуть солдатского лиха. Обстоятельства его ранения были отчасти глупыми, а отчасти – до ужаса рутинными. За истекшие четыре года войны все уже успели привыкнуть к подобным нелепостям. По обыкновению молодой ассистент привез в траншеи передовой линии очередную порцию подарков. Один из встретившихся офицеров сказал ему, что в столь темную и безлунную ночь стоило бы держаться подальше от австрийских позиций. Тем не менее Хемингуэй взял у ближайшего солдата винтовку и выстрелил в сторону противника. Оттуда ответили минометной миной. Смертоносный гостинец угодил прямо в окоп, где находился Эрнест. Одного солдата убило наповал, другому оторвало ноги. Он тоже вскоре умер. Третий – Фиделе Темперини из Монтальчино – был ранен. Сам тененте также получил множественные осколочные ранения в обе ноги, одну из них неестественно вывернуло. Однако, невзирая на боль, Хемингуэй нашел в себе силы взвалить на спину раненого Темперини и поползти в тыл. И это спасло ему жизнь, поскольку обоих почти сразу осветил австрийский прожектор, а потом обстрелял пулемет. Хемингуэя ранило еще дважды, однако основной поток пуль принял на себя Темперини, который сохранил будущего классика мировой литературы, прикрыв его своим телом.