Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

или двинется еще дальше, оккупировав в конечном итоге не только Петроград, но еще и Москву? Подобный вариант рассматривался весьма серьезно. Причем на самом высоком уровне. Недаром в среде большевистских лидеров раздавались отдельные голоса о переносе столицы и вовсе в Нижний Новгород! Мол, туда немцы точно не дойдут. Войск не хватит!

28 февраля 1918 года, после долгих консультаций и переговоров с Совнаркомом и собственными правительствами, из Петрограда выехали представители британских, французских, итальянских, бельгийских, сербских, греческих и португальских посольств и военных миссий. Этим поводом и решили воспользоваться сотрудники только недавно созданной ВЧК, в чью задачу, помимо собственно карательных, входили также и разведывательные и контрразведывательные функции. По распоряжению чуть ли не самого товарища Дзержинского Степан, только недавно вернувшийся с юга и еще не успевший толком обжиться в Питере, был незамедлительно прикреплен к красноармейскому отряду, предназначавшемуся для охраны итальянской (равно как и прочих) военной миссии. Свои глаза в чужой епархии, знаете ли, не помешают! Сыграло свою роль, несомненно, и знание Степаном языка.

Тем не менее путь на север не обошелся без некоторых приключений. Да и странно было бы ожидать иного от того поистине безумного времени! Первоначально эшелон с союзниками намеревался пересечь территорию Финляндии, ранее, как уже говорилось, входившую в состав Российской империи. Но это, увы, оказалось невозможно. В самой Финляндии уже вовсю полыхала собственная гражданская война. Красные финны сражались с белыми. Последние при этом охотно прибегали к помощи не только отдельных немецких инструкторов, но и целых воинских подразделений. В таких условиях для союзных представителей гипотетический германский плен легко мог превратиться в реальный!

Лишь после нудных и нервных переговоров финны, наконец, согласились пропустить поезд через Сортавалу на Петрозаводск, откуда он попал на Тихвин-Череповецкую ветку, по которой и прибыл в последних числах марта в Вологду. Началось четырехмесячное посольское «сидение». Поскольку Вологда всеми рассматривалась исключительно как временное пристанище, то представители Антанты даже и не пытались подыскать подходящие помещения в городе и жили прямо в вагонах, постепенно обрастая нехитрым житейским скарбом. Питались они преимущественно консервами, что по условиям тогдашнего голодного времени считалось вполне сносной пищей. Не бедствовали и поставленные на довольствие к дипломатам красноармейцы. Так что Степану, можно сказать, повезло с новым местом службы.

Донимало только одно – скука. Очень уж томительно тянулись долгие северные вечера. Ничего особенного в Вологде не случалось. От грохотавших в стране событий сюда докатывались лишь слабые отголоски. Некоторое разнообразие вносило входящее в негласное задание наблюдение за жизнью посольской колонии. Довольно скоро дипломаты разделились на два совершенно противоположных по своим взглядам лагеря. Наиболее ярым представителем одного из них был французский посол Жозеф Нуланс. Он ратовал за немедленную союзную интервенцию, свержение засевших в Кремле «узурпаторов» и продолжение войны с Германией. Американский же посол Дэвид Френсис поначалу решительно высказывался против всякого вмешательства во внутренние дела Советской России. Остальные посланники, исходя из собственных предпочтений (и тайных инструкций своих правительств, разумеется), примыкали либо к одной, либо к другой стороне.

Понемногу налаживался и быт. 19 апреля по предложению городского головы Александрова французское посольство переехало с вокзала в особняк на улице Екатерининско-Дворянской. Итальянская миссия разместилась в доме Никуличева, на углу Козленской и Галкинской улиц, английское вице-консульство – в доме Дружинина. Американское же посольство, прибывшее еще раньше и на другом поезде, квартировало в роскошном особняке Пузан-Пузыревского. Помимо улучшения бытовых условий, иностранные дипломаты могли гораздо спокойнее чувствовать себя и в ином плане. Еще 6 марта 1918 года с борта английского линкора «Глори» в Мурманске высадился первый отряд из ста пятидесяти морских пехотинцев с двумя орудиями. Делалось это под предлогом охраны военного имущества, поставленного союзниками, и с целью недопущения захвата его немцами. Днем позже к «Глори» присоединился английский же крейсер «Кокрэн», а 18 марта – и французский «Адмирал Об». Теперь союзники могли переходить к решительным действиям.

3 апреля в Вологде состоялась конференция с участием послов США, Италии и Франции, совместно с главами миссий, военными атташе и капитаном английской армии Гарстином. На ней было принято принципиальное решение о необходимости японской интервенции на Дальнем Востоке. Против высказался лишь уже упомянутый посол США Френсис. Но здесь он, очевидно, ратовал скорее за интересы своей державы в данном регионе. Согласились союзники и с дальнейшим расширением интервенции на Севере.

Вместе с тем весьма любопытные события развивались и далеко за пределами России. Вскоре после Октябрьского переворота представители русской военной миссии в Италии прервали всякие отношения с Генеральным штабом, вставшим на путь сотрудничества с большевиками. Да и после заключения Брестского мира в дальнейшей их работе при Главной итальянской квартире не было никакого смысла. 1 марта 1918 года миссия покинула Падую, а ее бывшие сотрудники занялись устройством своей дальнейшей карьеры. На родину из них пока никто возвращаться не собирался. Прежний военный агент полковник Энкель еще 28 февраля добился перевода в сербскую армию, а назначенный уже Временным правительством новый представитель генерал Миллер принялся ратовать за скорейшее создание в Италии «Союза возрождения России в единении с союзниками».

Данный факт не мог не встревожить советское правительство. Появление еще одного контрреволюционного заграничного центра было ему совсем ни к чему. Вот тогда в Совнаркоме и вспомнили о недавно назначенном на должность начальника штаба бывшей Ставки Верховного Главнокомандующего генерале Бонч-Бруевиче, являвшемся, кстати говоря, братом ближайшего сподвижника Ленина. Чем не лучшая рекомендация? Ему и поручили настоятельно разобраться в том, что сейчас происходит в Италии. Задание, только на первый взгляд кажущееся простым. Дело в том, что у генерала попросту не было надежных сотрудников для отправки на Апеннинский полуостров. Офицера, пусть и согласившегося сотрудничать с большевиками, не каждого и пошлешь. Вдруг да и перебежит к тому же генералу Миллеру? Бывали уже прецеденты. В лояльности же профессиональных революционеров, еще до войны многократно поездивших по Европе, напротив, никто не сомневался. Но в военном деле они были откровенными профанами. Да и состояли на учете, несомненно, если не в иностранной контрразведке, так в тайной полиции.

При таком раскладе появление Степана для Бонч-Бруевича было настоящим подарком судьбы. О его существовании генералу подсказал вездесущий Подвойский, хоть и частенько ругавшийся со «старорежимным» военспецом, однако готовый иногда, для пользы дела, поступиться принципами. И Бонч-Бруевич срочно затребовал Воинцева из Вологды к себе. Кандидатура и впрямь со всех сторон подходящая. Воевал на Итальянском фронте, знает язык, награжден «Бронзовой медалью за военную доблесть» (за «Выступ Мартини»). Опять же – не офицер. Политике большевиков сочувствует. Чем не агент? Дело оставалось за малым – уговорить. Или заставить. На последнее генерал рассчитывал больше, психологически верно угадывая внутренний