Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

гладко. Рагозу-то он посадил под домашний арест. Однако всю обедню испортил сумевший ускользнуть комиссар армии эсер Александровский. Быстро разобравшись в ситуации, он поднял по тревоге казачий полк, артиллерийский дивизион и ударные батальоны. Большевикам пришлось пойти на попятный, «вернув» генералу Рагозе командование. Невзирая на это, они считали случившееся не более чем временным отступлением. Реванш Кондурушкин, «со товарищи», постарался взять на состоявшемся во второй половине дня заседании армейского революционного комитета. В зале театра, где оно проходило, присутствовали в качестве зрителей и около тысячи простых нижних чинов. Распропагандировать их было нетрудно. Чем Кондурушкин и воспользовался, принародно огласив радиограммы нового «Главковерха» прапорщика Крыленко о немедленной приостановке боевых действий и начале мирных переговоров. Этого было достаточно, чтобы в театре едва не произошел стихийный взрыв негодования. Все потуги прежних «комитетчиков» о сохранении хоть какого-то подобия воинской дисциплины рухнули в одночасье. Кроме того, Кондурушкин пригрозил Александровскому тем, что якобы вызвал из штаба 24-го корпуса два полка в свою поддержку. В конечном итоге оба эсера договорились о необходимости переизбрания армейского революционного комитета и проведении в самое ближайшее время съезда. На том попытка переворота в штабе 4-й армии пока и закончилась. Но только – пока.

Вернувшись в Команешти, Кондурушкин и действовавшие с ним заодно большевики смогли воочию полюбоваться еще на один результат собственных усилий. Поздним вечером все того же 21 ноября в находившийся в селе Ассеул штаб 48-й пехотной дивизии прибыла австрийская делегация для заключения временного перемирия. В ее состав входили три офицера – лейтенант, майор и полковник. Из них по-русски, да и то с сильным акцентом, говорил только лейтенант. Остальные молчали, презрительно смотря на встречавших их «комитетчиков» как на взбунтовавшееся быдло. Каковым те, собственно, и являлись. В свою очередь Степану, когда он узнал о самом факте мирных переговоров, было несоизмеримо горько представлять надменные лица австрийцев в русских окопах. Сразу вспомнился лагерь для военнопленных в Карпатах. Да и сейчас он прекрасно понимал, что врагом движет не эфемерная «международная солидарность трудящихся», а исключительно собственная выгода. Ведь не зря немцы летом на Румынском фронте предпринимали попытки братания всегда только в канун своего наступления. А наши и рады были рому дармового попить! Похмелье, правда, тяжеловатым выходило…

«Нет, бежать отсюда надо, пока не поздно! – про себя думал Степан. – А то не ровен час опять в плен угодишь! Причем – ни за грош!» Мыслями этими, однако, он старался ни с кем не делиться, прекрасно понимая, насколько они непопулярны в подобных условиях. Большинство солдат спало и видело, как бы поскорее очутиться дома. Какой там фронт! Не забыли: «До Тамбова (Рязани, Саратова) немец (австриец), чай, не дойдет!» И призывать эту разнузданную толпу не заключать мира, пусть и немедленного, но на кабальных условиях, означало сразу же получить пулю в спину или штык между ребер. Себе дороже могло выйти!

Еще одним неприятным явлением, с которым пришлось столкнуться Степану на Румынском фронте, стала пресловутая «украинизация». Не успела отложившаяся Украина объявить себя независимой республикой, как сразу же озаботилась созданием собственных вооруженных сил. Зачастую в них, где уговорами, а где и прямыми угрозами, зачислялись целые подразделения бывшей русской армии. От остальных солдат и офицеров «самостийники» отличались крайней забывчивостью русского языка, желто-голубыми лентами на фуражках да необъяснимым пристрастием к всякого рода карикатурно преувеличенным воинским аксессуарам, как-то – большим шпорам, длинным саблям и так далее. А вскоре дело дошло и до оседельцев с шароварами! В новоявленной украинской армии, впрочем, Степан мог бы сделать неплохую карьеру. Хотя бы из-за боевого опыта и знания языка. Однако он даже и не помышлял об этом. Пусть и считал себя хохлом. Но – донским!

24 ноября в Команешти прошел корпусной съезд. Повестка дня на нем в основном сводилась к обсуждению и принятию трех резолюций – признание Совнаркома (то есть правительства большевиков), одобрение выборного начала в армии и избрание делегатов на предстоящий армейский съезд. Дела у коалиции большевиков и левых эсеров явно шли в гору. Их представители – Кондурушкин, Курочкин и Рыбак – ходили по селу королями. Казалось, что так будет и дальше. Поэтому Степан, не дожидаясь открытия очередного съезда, решил вернуться в столицу под предлогом получения новых директив. Как выяснилось, сделал он это крайне своевременно.

Румынское командование отнюдь не желало мириться с «гнездом анархии», стихийно возникшим на подконтрольной ему территории. Ведь волнения, не дай бог, могли и на их войска перекинуться! К тому же события на Румынском фронте начали разворачиваться с поистине калейдоскопической быстротой. 3 декабря власть в штабе захватили большевики Рошаль и Корнев. На следующий день новым командующим 4-й армией был избран хорошо знакомый нам левый эсер Кондурушкин. Торжество революции! И тут румыны нанесли «ответный удар». Согласно распоряжению их Ставки, в полосе Румынского фронта перекрывались все дороги, запрещалось передвижение русских автомобилей и занятие железнодорожных станций и вагонов. Так что после 4 декабря Степан вряд ли смог бы беспрепятственно выехать на поезде в Петроград. Ему просто повезло немного опередить события.

Недолго продержались и новые «командующие». В штабе фронта обоих большевиков сместили уже после двух дней правления. Немногим дольше властвовал и Кондурушкин. Узнав о негативной реакции румынских властей (а она была вполне предсказуемой), он выдвинул дерзкий план по отводу войск 4-й армии в тыл с одновременным занятием Ясс, с последующим арестом офицеров штаба фронта и королевской Ставки. Но для выполнения подобного замысла требовались хорошо дисциплинированные части, а не разложившаяся и дезорганизованная орда. Недаром же сам надрывался о немедленном прекращении всяких боевых действий, а теперь – «отрезать 2-ю румынскую армию» и «захватить штаб фронта» приказывает. Будя! Повоевали, дорогой товарищ! В ночь на 11 декабря лихого эсера арестовали румынские власти. Не получилось у него стать революционным полководцем!

14

Вернувшись из Румынии, Степан стал свидетелем еще одного примечательного события. В Петрограде открылся Чрезвычайный съезд партии меньшевиков. Конечно, называть его сборищем политических трупов было вряд ли уместно, но тем не менее. Многие образованные люди недоумевали, как обладавшие еще в феврале огромной популярностью меньшевики умудрились всего за полгода утратить доверие народа. Причин тому, как всегда, имелось несколько. Во-первых, меньшевики всегда позиционировали себя именно как оппозиционную партию. Складывается полное впечатление, что они до дрожи боялись реальной власти, предпочитая заниматься «конструктивной критикой» всех подряд – царя, Временного правительства, большевиков. Сколько раз не только сторонники, но и прямые противники предлагали их лидерам сформировать правительство. Нет. Отказывались. «Время не пришло», «Рабочий класс еще не созрел» и так далее. Большевики же, напротив, всегда хотели получить власть. И получили.

Еще одной характерной