Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

чертой меньшевиков являлось то, что в их рядах имелось много блестящих ораторов и теоретиков, но не было признанного лидера или вождя. В полном соответствии с понятием демократии все партийные вопросы решались Организационным Комитетом, в шутку прозванным «Звездной палатой». Там «первые среди равных» могли упражняться в красноречии, формируя свои взгляды. Но дискуссии хороши лишь до определенного времени. Недаром в некоторых странах занимавшиеся бесконечной говорильней парламенты заслужили презрительную кличку «кофейных клубов». Да и, с другой стороны, какого курса, скажите на милость, нужно придерживаться партии, если Мартов говорит так, Церетели – этак, а Дан, как всегда, где-то посредине?! Оттого и стали меньшевики стремительно утрачивать единство, дробясь на бесконечное количество фракций. Оборонцы, объединенцы, интернационалисты, «новожизненцы» – сам черт ногу сломит!

Иное было у большевиков. Ленин строил свою партию на принципах строжайшей дисциплины. Слово вождя – закон, любая фракционная деятельность запрещена. Потому большевикам и удавалось придерживаться единой линии, мобилизуя в случае необходимости все свои силы. Конечно, говорить зажигательные речи с трибуны гораздо легче, чем заниматься налаживанием нормальной жизни в стране. Меньшевики испугались своей ответственности перед народом, большевики – нет. Другой вопрос, что из этого получилось.

Откровенно странной выглядит и позиция некоторых лидеров меньшевистской партии. Поначалу возникшие в период февральской революции Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов рассматривались ими в качестве своеобразных органов контроля над деятельностью Временного правительства. Отсюда и знаменитая формула «постольку – поскольку». Однако время не стояло на месте. Когда буржуазно-кадетский состав первого Временного правительства в мае 1917 года, фигурально выражаясь, обанкротился, то взявший власть в свои руки Керенский, в числе прочих, предложил министерские портфели и меньшевиками. И о, чудо! Вчерашние социалисты вдруг превратились в жестких государственников. И вот уже Временное правительство, при участии меньшевиков Церетели и Скобелева, принимает закон о восстановлении смертной казни, а чуть позже другой меньшевик – Никитин, ставший министром труда, призывает к самым суровым мерам в отношении бастовавших железнодорожников. После таких поступков престиж партии среди самых широких слоев населения начал падать стремительными темпами.

И все же самой разрушительной стала личная позиция Церетели, носившегося с идеей коалиции с кадетами и буржуазными кругами. И, пользуясь своим авторитетом, упорно продавливающего ее во все решения ОК. И это в то время, когда кадетская партия в глазах нищавшего простого народа без преувеличения превратилась в нечто одиозное! Да и многие другие меньшевики (не говоря уже о большевиках) давно требовали создания однородного социалистического правительства без какого-либо участия представителей буржуазии. Но Церетели их словно не слышал. Более того, вся его деятельность в составе Временного правительства выглядит как последовательная сдача и Советов, и позиций собственной партии в угоду буржуазным кругам. Последующие историки меньшевизма иногда стараются обелить Церетели. Мол, это был чистейший человек, пламенный революционер, да вот беда – слепо следовал идее. Верится, конечно, с трудом. Это каким же нужно быть слепцом, если на протяжении месяцев упорно предпринимать шаги, самым непосредственным образом вредящие собственной партии?! Уж не имел ли наш пламенный революционер, помимо «идеи», еще и некоей материальной заинтересованности в своей разрушительной деятельности? Весьма похоже.

Последним шансом меньшевиков вернуть былое влияние стал августовский путч генерала Корнилова, на короткое время сплотивший все демократические силы в стране. Именно тогда часть вооруженных рабочих перешла в распоряжение созданного при Бюро ВЦИК Временного военного комитета. В его руководящую группу вошли меньшевики Каменский и Борисов, эсеры Лазимир и Синани и большевик Садовский. Что любопытно, после ликвидации выступления Корнилова эта организация не умерла, а под видоизмененным названием Военно-Революционного Комитета перешла в ведение подпавшего под полное влияние большевиков Петроградского Совета. Именно ВРК сыграл ключевую роль в успешном осуществлении Октябрьского переворота.

Меньшевики же в очередной раз испугались реальной власти, согласившись лишь на формирование так называемого предпарламента, перед которым, вплоть до созыва Учредительного Собрания, должно было отчитываться Временное правительство. Разумеется, ни сам Керенский, ни другие министры-капиталисты идти на подобный шаг даже не думали. Под их влиянием сама идея этого представительского учреждения совершенно трансформировалась. Теперь и состав, и регламент, и функции будущего предпарламента устанавливались именно правительством, никоим образом от него не зависящим. И Церетели на это пошел, в очередной раз проигнорировав наказ товарищей. Итогом стали разочарование рядовой части партии и массовый переход многих меньшевиков в ряды большевиков. Особенно это касалось интернационалистов.

В подобном раздрае меньшевиков и застал Октябрьский переворот. Практически все лидеры партии осудили большевиков, отказавшись войти в созданный теми Совет Народных Комиссаров. По их мнению, Ленин и его соратники толкали страну по пути еще большего хаоса и анархии. Вместе с тем такие идеологи, как Мартов, призывали воздержаться от открытой борьбы против большевиков. Ведь в противном случае победившая контрреволюция сметет не только ленинцев, но и самих меньшевиков.

Вот для разработки дальнейших шагов партии и был экстренно созван Чрезвычайный съезд. Жалкое он представлял собой зрелище. Несмотря на то что открытие съезда откладывалось дважды, дабы дать возможность съехаться как можно большему числу делегатов из провинции, в конечном итоге удалось собрать едва ли сто двадцать партийцев. Да и сама работа проходила в крайне неблагоприятных условиях. Здание расположенного на Моховой Тенишевского училища не отапливалось, электричества не было. Курить строго запрещалось. Плюс ко всему несколько дней спустя, 5 декабря, забастовали швейцары и дворники, заявившие, что после 22 часов никого в помещение ни впускать, ни выпускать не будут. Лишь путем унизительных переговоров удалось продлить этот срок еще на час. Средств для приглашения стенографов не нашли, и все протоколы заседаний фиксировались для истории самими партийцами. И все же в 11 часов 30 ноября 1917 года Чрезвычайный съезд начал свою работу.

В числе важнейших рассматривались семь вопросов – о текущем моменте и задачах партии в Учредительном Собрании, о мире и перемирии, об отношении партии к военно-революционным комитетам и общественным организациям, о единстве партии, об автономии областей и задаче партии, о регулировании промышленности и рабочем контроле, и в завершение вниманию делегатов предлагался отчет Центрального Комитета. Большинство пунктов повестки вызвало яростные споры. Представители различных ответвлений меньшевизма высказывали собственные взгляды на сложившуюся ситуацию.

Степану довелось присутствовать на состоявшихся 6 декабря прениях по прошедшей накануне дискуссии «Об отношении партии к Советам, органам местного самоуправления и общественным организациям». Как всегда, взгляды докладчиков разделились. Если в инициированный большевиками Совнарком и их боевые организации никто вступать не желал, то по поводу дальнейшего членства в Советах высказывались различные мнения. Центристы призывали решительно порвать с ними как не оправдавшими доверия, переключившись на общественные организации, органы местного самоуправления, Комитеты Спасения и так далее.

Интернационалисты же, напротив, считали полезным и впредь