Избранное - Сол Беллоу

Мы можем заказать твою жену. Раз она хочет войны, ну так пусть ее и получит. Можно, например, устроить автокатастрофу. Она умрет на улице. А можно столкнуть ее под поезд или утащить в переулок и заколоть. Маньяки режут женщин направо и налево; никто не догадается. Разве она не надоела тебе до смерти? Ну и что из того, что она действительно умрет? Догадываюсь, что ты скажешь «нет». Посчитаешь это шуткой — тупая задница Кантабиле большой шутник.

— Лучше бы ты действительно шутил.

— Я только напоминаю тебе, что мы живем в Чикаго.

— Ты хочешь, чтобы я собственными усилиями довел девяносто восемь процентов ночей с кошмарами до ста? Я только сейчас понял, что ты дурачишься. Жаль, что Полли ничего не слышала. Ладно, я оценил твой интерес к моему благосостоянию. Только больше ничего мне не предлагай. И не вздумай преподнести мне на Рождество какой-нибудь жуткий подарочек, Кантабиле. Я вижу, как ты из кожи вон лезешь, чтобы продемонстрировать свою активность. Но больше никаких криминальных предложений, понял? Если я услышу хоть слово в этом роде, я пожалуюсь в отдел по расследованию убийств.

— Расслабься. Я и пальцем не шевельну. Я только хотел продемонстрировать все возможности. Хорошо, когда видишь их от «а» до «я». Прочищает мозги. Ты ведь прекрасно знаешь, что она чертовски обрадуется, когда ты помрешь, но обманываешь сам себя.

— Ничего подобного, — возразил я.

Но я солгал. Практически то же самое Дениз говорила мне сама. Бесспорно, этот разговор пошел мне на пользу. Я сам спровоцировал его. А все потому, что продирался сквозь род человеческий, испытывая разочарование за разочарованием. В чем именно? Мои потребности и представления поднялись до шекспировского уровня — так мне казалось, во всяком случае. Но, как ни грустно, на таком уровне они оказывались только изредка. Вот и теперь я обнаружил, что смотрю в пустые полубезумные глаза Кантабиле. Где же, где же мое высокодуховное общество! В молодости я верил, что интеллектуалам это общество гарантировано. Тут мы с Гумбольдтом оказались совершенно одинаковыми. Он тоже уважал бы и восхищался эрудицией, рациональностью и аналитической силой такого человека, как Ричард Дурнвальд. Для Дурнвальда существовала единственно смелая и страстная, единственно достойная человека жизнь — жизнь мысли. Когда-то я бы согласился с ним, но теперь думал иначе. Прислушавшись к внутреннему, глубинному голосу собственного рассудка, я понял, что существует тело, мое физическое тело, ну, и я сам. Я связан с природой посредством тела, но всего меня оно не вмещает.

Такие вот идеи и поставили вашего покорного слугу под пристальный взгляд Кантабиле. Он изучал меня. В одно и то же время он казался нежным заинтересованным угрожающим карающим и даже смертоносным.

Я сказал ему:

— Когда-то давно был такой герой комиксов — маленький мальчик Отчаянный Амброз. Ты его не помнишь. Так вот, не надо играть со мной в Отчаянного Амброза. Позволь мне пройти.

— Подожди. Так как с диссертацией Люси?

— К черту диссертацию.

— Она вернется из Невады через несколько дней.

Я промолчал. Через несколько дней я умчусь в безопасную заграницу — подальше от этого безумца… Хотя, вероятно, я непременно свяжусь с другими.

— Вот еще что, — сказал Ринальдо. — С Полли ты можешь побаловаться только через меня. Только так. Не пробуй сунуться сам.

— Не переживай.

Он остался в ванной. Я решил, что он выуживает свои патроны из корзинки.

Полли уже ждала меня с йогуртом и вареным яйцом.

— Хочу предупредить, — сказала она, — не связывайтесь с этими фьючерсами. Он потеряет на них последнюю рубашку.

— А он об этом знает?

— А то, — сказала она.

— Так значит, он привлекает новых инвесторов для того, чтобы покрыть хотя бы часть своих потерь?

— Почем я знаю. Это не мое дело, — ответила Полли. — Он очень сложный человек. А что это за великолепная медаль на стене?

— Это французская награда. А в рамку ее вставила моя подруга. Она дизайнер по интерьеру. Но если честно, эта медаль — почти пустышка. Настоящие ордена обычно на красных лентах, а не на зеленых. Такой, как у меня, дают за достижения в свиноводстве или тем, кто усовершенствовал мусорные бачки. В прошлом году мне сказал об этом один француз: зеленые ленты означают низшую степень Почетного легиона. Раньше он вообще не видел зеленых лент. Он считает, что это орден «За сельскохозяйственные заслуги».

— Мне кажется, с его стороны было невоспитанностью сказать вам такое, — возмутилась Полли.

* * *

Пунктуальная Рената поджидала меня, оставив мотор старого желтого «понтиака» работать на холостом ходу. Я пожал руку Полли и сказал Кантабиле: «До встречи». Ренате я их не представил. Они пытались рассмотреть ее снаружи, но я сел, захлопнул дверь и сказал:

— Поехали.

Машина тронулась с места. Тулья Ренатиной шляпы касалась потолка салона. Такие шляпы из аметистового фетра и прическу в стиле семнадцатого века можно увидеть на портретах Франса Халса[402]. Волосы Рената распускала. Но я предпочитал, когда она собирала их в пучок, открывая прекрасную шею.

— Кто эти твои приятели и куда мы так спешим?

— Это Кантабиле, который изуродовал мою машину.

— Он? Жаль, я не знала. С женой?

— Нет. Его жены нет в городе.

— Я видела, как вы шли по вестибюлю. Она ничего особенного. А он интересный мужчина.

— Он умирал от желания познакомиться с тобой, пытался разглядеть тебя через стекло.

— И что тебя так волнует?

— Только что он предложил замочить для меня Дениз.

— Что? — смеясь, воскликнула Рената.

— Ну, нанять киллера, исполнителя, сделать заказ. Теперь все знают блатной жаргон.

— Я думаю, он просто выпендривался.

— Пожалуй, что да. Но, с другой стороны, мой «280-SL» сейчас рихтуют.

— Не то чтобы Дениз такого не заслуживала… — пробормотала Рената.

— Дениз — настоящая чума, это верно. Но сцена, когда старый Карамазов узнает, что его жена мертва, и выбегает на улицу с криками: «Эта сука мертва!"1, всегда смешила меня. Да и потом, — продолжал Ситрин менторским тоном, — Дениз — комический, а не трагический персонаж. Кроме того, она не станет умирать, чтобы доставить мне удовольствие. И самое главное — девочки, им нужна мать. Как бы там ни было, так говорить об убийствах и смерти — полнейший идиотизм, люди совершенно не понимают, что несут. Может быть, один из десяти тысяч хоть что-то в этом смыслит.

— Как думаешь, чем сегодня закончится заседание?

— А, обычное дело. Они отметелят меня, как говорили у нас в школе. Я продемонстрирую им человеческое достоинство, а они устроят мне ад.

— А может, не нужно демонстрировать