Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

продавать их в дальние страны. Кто ж откажется от такой прибыли? Будет всем невыгодно, если придется ваш прекрасный город уничтожить и потом мне самому восстанавливать то, что вы уже сделали.

– Уж не намерен ли ты брать с нас пошлины за то, что наши суда будут плавать по Яику?

– Пошлины будут небольшие, – «успокаивал» переговорщиков князь. – Одна двадцатая часть стоимости вашей руды мне, одна двадцатая кутигурам.

Аборики стали с этим отчаянно спорить и выторговали для себя полностью беспошлинное передвижение по Яику в обмен на запрет торговать с восточными и южными странами, а вот с Хазарией сами торговать можете сколько угодно, «разрешил» князь.

На третий день переговоры снова вернулись к плате за «службу». С утра Дарник получил известие от дозорных, что к Хемоду приближается его основное войско. Велел отправляться ему навстречу Корнею с наказом привести лучшую часть войска к городу в нужный момент и в нужном виде, чтобы окончательно пустить пыль в глаза и переговорщикам, и зрителям на городской стене, то есть всех хорошо там приодень, построй и, как только гонец от меня передаст сигнал, весело и бодро выходи прямо к моему шатру и со всех камнеметных колесниц не забудь снять навесы, пускай аборики тоже как следует порадуются им.

– Да, но тогда меня не будет на твоих переговорах, хочешь лишить меня последней радости? – шутливо манерничал воевода-помощник.

– Я посажу писаря, он все запишет и тебе потом покажет, – в том же тоне отвечал своему любимчику князь. И час спустя, как только увидел вышедших из ворот переговорщиков, послал к главному войску своего гонца.

Писарь действительно сидел в княжеском шатре, но записывал он не сами переговоры, а условия письменного договора. Хемодцы не соглашались, упрямились, придирались к каждой мелочи, но и Дарник был не лыком шит – за каждую свою уступку требовал уступки от противной стороны. Большой спор разгорелся из-за приречных и охотничьих угодий. Аборики хотели охотиться везде, где захотят, Дарник же ограничивал их охоту лишь левым берегом, мол, правый берег будет моей охотничьей территорией. Зато согласился на большой кусок правобережных пастбищ и сенокосов, куда без разрешения хемодцев не разрешалось заходить и ставить свои палатки и юрты ни дарникцам, ни кутигурам. Пашню аборикам разрешалось иметь тоже только на левом берегу.

В разгар их азартных криков раздался звук ромейской трубы, и все переговорщики высыпали из шатра наружу. На ристалище входило пятитысячное войско под дарникскими, хазарскими и ромейскими знаменами. Впереди на великолепном белом скакуне выезжал Амырчак со своими телохранителями. За ним вперемежку следовали камнеметные колесницы и повозки со съемными деревянными стенами, на лучших лошадях ехали дарникцы, стратиоты, хазары, луры. Без всякой заминки повозки и колесницы стали слаженно разворачиваться в повозочную ограду. Правда, слишком близко к камнеметам абориков, но кто ж решится покуситься на такое великолепное воинство?

– Все, сегодняшним переговорам конец! – объявил Гадору с Вало Дарник. – Но учтите, что, если завтра до полудня мы все с вами не подпишем, дальше сдержать мне мое войско уже не получится.

И на четвертый переговорный день договор на словенском и готском языках был наконец подписан. Из ворот выбежали двести двадцать кутигурских детей, а двадцать восемь пленных абориков вернулись в город. Чуть позже начата выдача серебряных дирхемов и золотых динаров. По четыре дирхема получил каждый воин прибывшего основного войска и пятитысячной кутигурской орды, воины Калчу получили по шесть дирхемов, а передового полка – по восемь дирхемов. Расплата с воеводами и архонтами производилась уже в динарах, золотых украшениях и самоцветах. Тут уж хорошо постарались иудеи-толмачи, разложив золото, драгоценности, поделочные изделия равными по стоимости кучками, чтобы сам награжденный волен был выбирать, что ему больше нравится.

Завершал приятную процедуру голубь, посланный в Липов с коротким княжеским посланием: «Всех победили. Строим город».

Шутка Дарника относительно строительных бревен оказалась не совсем шуткой, он и в самом деле потребовал себе в награду шестьсот бревен, из которых собирался возводить первые дома своего нового города. С большим трудом воеводам и архонтам удалось его уговорить взять три дорогих украшения для любимых женщин.

– А почему три? – не понимал князь.

– Ну как же, – растолковал ему Корней. – Лидии, Евле, да и про Милиду не забудь.

После абориков черед расплачиваться пришел другим «нанимателям» дарникского войска – кутигурам. Получалось даже забавно: одной рукой Рыбья Кровь вручал им серебро за Хемод, а другой за тот же Хемод требовал уплаты. Его расклад был прост: по десять овец и одной юрте за каждого спасенного ребенка. Сами тысячские считали эту плату с учетом обрушившегося на них неожиданного серебра совсем не чрезмерной. Вот только отдавать двести двадцать юрт в преддверии зимы им было не слишком сподручно. С трудом могли расстаться лишь со ста двадцатью юртами, зато предлагали вдвое больше овец. Оставляли также в распоряжении дарникцев все пятьсот мешков с шерстью и овечьими шкурами, заготовленных для штурма. Еще за тысячу дирхемов Дарник купил у орды триста коров и двести коней и твердо пообещал по весне купить у них сразу десять тысяч овец: вы только мне их пригоните.

От этих действий князя, особенно когда из ворот Хемода стали выезжать бесконечные повозки с бревнами, все союзное войско пришло в волнение. Оказалось, что, за редким исключением, никто из шести тысяч воинов не верил, что Дарник действительно надумает оставаться здесь, в голой степи, на зимовку, чтобы стричь овечью шерсть и ткать сукно. Тем более что золото-серебро получено, а в Ирбене ждет еще в два раза больше монет – какие, к лешему, могут быть овцы!

Заколебались даже верные бортичи, новолиповцы, тервиги и луры.

Но князя было уже не отговорить! Через своих шептунов-доносчиков Корней пустил по войску слух о том, что для зимовки князю нужна лишь тысяча воинов и что имеется секретный договор между князем и абориками о выплате этой тысяче дополнительного жалованья за пять лет службы вперед. После проявленных торговых талантов князя, о которых судачили у каждого костра, поверить в это было очень просто, и сразу же желающих оставаться возникло огромное количество. Ну а о том, где и на что тратить полученные дирхемы, тоже беспокоиться не приходилось – вот он, сытый и работящий Хемод, который вполне не против вернуть свое золото и серебро за бочки с ячменным вином, рыбные пироги и соболиные шубы. Также никто не сомневался в новых славных походах следующим летом в сказочные северные, восточные или южные страны, когда не будет убитых и раненых, а будут только дорожные приключения и очередное обогащение. Поэтому даже те, кто собирался уезжать, горели желанием по весне непременно вернуться, вот только похвастают у себя дома своими подвигами и полученной добычей.

Союзное войско разделилось почти на две равных половины. С дарникцами решили остаться пять сотен луров, три сотни хазар и двести ромеев. В то же время до трехсот гребенцев и бродников захотели уехать вместе с ромеями и хазарами.

Еще прежде ромеев свернуть свой стан и уйти намеревались кутигуры, но Рыбья Кровь попросил Калчу, чтобы до отъезда Бунима кутигурское войско не уходило в орду. Тысячская, получившая свою дочь живой и невредимой, готова была выполнить любое пожелание князя.

Расчет Дарника был прост: отправить в Ирбень вместе с хазарско-ромейским войском словенский отряд во главе с Корнеем за выплатой от Самуила полной награды за покорение кутигур. А чтобы у Корнея с визирем не возникло никаких затруднений, он мог там при случае обронить, что за своим серебром князь Дарник может явиться и с союзной ему отныне кутигурской ордой.

Самым трудным при размежевании союзного войска стала женская проблема. Кутигуры еще в первый день появления у Хемода передового дарникского полка отправили всех своих женщин, детей и овечьи отары в отдельный дальний стан и прикидывались совсем непонимающими, когда пришлые молодцы всячески намекали, что не прочь познакомиться с кутигурскими красавицами. Не откликнулись они и на призывы о возможном замужестве своих девиц с героями-победителями. Это способствовало еще большему пожару мужских страстей. Остающиеся воины в самом решительном тоне заявили, что ни одна из мамок, ни одна из купленных в Ирбене рабынь не покинет берегов Яика, мол, за Итилем вы найдете себе еще красавиц, нам же оставьте этих. Несколько раз по этому поводу даже выхватывались мечи и клевцы.

И Рыбья Кровь как верховный судья счел нужным обратиться с этим делом к самим женщинам, собрал их всех вместе и произнес свое слово:

– Вы сами видите, как велика ваша ценность для тех воинов, кто остается здесь со мной. Понимаю, как многим из вас