Распознавания - Уильям Гэддис

большинство. Но есть то, что я не стану и стараться тебе рассказывать. Ты все узнаешь сам, если продолжишь, и в этом я тебе помогу. Он тут же договорился о Фенеструле, и Стэнли ушел с уверенностью, успокаивающей недоумение его сердца ото всего остального, — недоумение удвоенное ровно вдвое, когда, стоило Фенеструле стать единственным возможным решением, отца Мартина застрелили среди бела дня, в тот же день.

Даже сейчас, когда он входил на Виа-Умилта, в его склоненной голове плясала мелодия и он никак не мог ее выкинуть. Каждое слово приносило с собой оттенки тревожности в снова подступающем к нему море, на содрогающихся палубах, и даже сейчас, на ходу, он поискал в кармане зуб и вспомнил, что тот пропал: вмиг кончик языка нашел зарастающую ранку в десне, и тут кто-то выскочил из лаймово-зеленого кабриолета у тротуара и схватил его за руку.

— Черт возьми, как я рад, что тебя нашел. Это был человек в зеленом шелковом галстуке, хотя сегодня шелк уже был желтым. На нем изображались болты и гайки. — Мне надо найти ту девушку, ту как бы тощую девушку, которую ты искал тем вечером, мне надо ее найти. Где она?

— Она умерла, отчетливо ответил Стэнли, и они оба стояли, глядя друг на друга так, будто это сказал кто-то еще.

— Подожди, она не может… Что-что ты сказал?

— Она умерла. Стэнли сказал это слабее, опустил взгляд от его лица на болты и гайки.

— Она… она не может. Мне надо ее найти, она выиграла в конкурсе на Богородицу, прям как я ей и говорил, она не может… просто… пропустить, она… она попала в несчастный случай?

— Несчастный случай? переспросил Стэнли. Натужное спокойствие, от которого голос должен был треснуть, довело до глухости. Он уставился на собеседника.

— Это серьезно, так слушай, она…

— Она собиралась выйти на меня.

— Окей, но такой шанс, она не могла просто… она бы взлетела.

— Взлетела?

— Я тебе говорил, я ей говорил, она… мы арендовали для этого целый город. Пусть и пришлось немножко изменить сценарий, теперь собираются делать «Божественную комедию» Данте, вместо просто жития Богородицы, понимаешь? Так что, может, у нее будет только огрызок роли в конце, но это ничего. Все равно весь фильм только к этому и ведет, понимаешь? Как он встречает ее в конце. Я сам сценарий еще не читал, но постановочный уже весь готов, понимаешь? Для этой «Божественной комедии» Данте…

— Она умерла, вдруг с силой заявил Стэнли, и потом снова замолчал. — Но… что случилось? Что случилось?

— Она умерла, она… у нее было что-то на губе, болячка, и… и попала инфекция, что-то вроде… стафилококковая инфекция, и все случилось вот так просто почти, за пару дней, она…

— Как она могла просто подхватить такое вот так просто, она…

— Она зачахла, так быстро, будто у нее… у нее не было желания жить, и она… она сказала, Стэнли передернуло, — от поцелуя Святого Петра в лодке, она сказала, Ради рыбок, море, море…

— Брось, держи себя в руках, ты не можешь… Человек взял его за плечо, кивнул и пробормотал, — Да, она… Черт возьми. Он посмотрел на Стэнли, который онемело таращился на картинки на шелковом галстуке. — И… Черт возьми, все уже было увязано, этот конкурс, все было увязано с этой скорой канонизацией, и с этим Вознесением, сплошная чертова реклама конкурса, черт возьми, она была воплощением Богородицы, чертова роль была у нее в кармане. А теперь уже поздно что-то делать. Потом, пока глаза Стэнли не сходили с коричневой шелковой гайки, он взял Стэнли за плечо и сказал, — Господи. Брось. Пошли, выпьем. Вернемся в колею.

— Нет, мне пора уезжать. Мне надо на поезд.

— Пошли на один стаканчик. Господи. Слгушай, тот мелкий придурок в моей машине, он какой-то бывший король, который хочет вернуть свой чертов трон, мне придется с ним обедать. Но пошли с нами выпить. Познакомишься с мелким придурком. Просто не свезло. Ты вернешься в колею… Потом он опустил глаза на мостовую между собой и Стэнли. — Черт возьми, сказал он, — у меня был друг, мы вместе учились в колледже, он разбился на самолете, он говорил, что всё на свете — как бы платок и как бы пушечное ядро, которые падают в как бы вакууме, падают с одной скоростью, знаешь? И какого черта не делай, в какую чертовщину не лезь, везде как бы тот же чертов платок и как бы то же пушечное ядро в как бы том же чертовом вакууме.

На дневном поезде Стэнли заметил Дона Билдоу слишком поздно, чтобы улизнуть от него. Дон Билдоу нес под мышкой большую коробку. Он остался со Стэнли лишь для того, чтобы сказать, что едет в Париж, и спросить, куда едет Стэнли, но не дал шанса ответить. — Повезло, продолжил он, — посыльный от портного успел на поезд вовремя, это мой новый костюм и я чуть не опоздал на поезд. Собираюсь надеть раньше, чем доедем до швейцарской границы, чтобы не платить пошлину.

— Да но, извини, сказал Стэнли, возможно, впервые заговорив с Билдоу с такой резкостью, — я устал. Извини.

— Что случилось? Ты, удивляюсь, что ты не остался в Риме, на эту завтрашнюю штуку? Канонизацию той святой?

Поезд ревел на север. Второй класс был не грязнее, чем на большинстве поездов, но Дон Билдоу сидел в своем старом протертом пятнистом костюме, нестиранной рубашке и галстуке, пока за окнами не пропал последний краешек Лаго-Маджоре. Тогда он пошел и мужской туалет и разделся. Умылся, как мог, хотя очки а пластмассовой оправке то и дело падали в раковину. Потом надел новенькую итальянскую наполовину шелковую рубашку из маленького свертка в кармане. Все его имущество — деньги, паспорт, тестостероновые таблетки и контрацептивы, несколько писем, — отправились внутрь журнала с жесткой обложкой на полу. Он накинул на воротник новенький желто-бурый галстук, и тут понял, что надо избавиться от старой одежды. Окно не открывалось, поэтому он заталкивал ее с закатанным новеньким рукавом в унитаз вещь за вещью. Когда он дошел до пиджака, тот прошел легко, потому что в унитазе уже было довольно чисто. Потом он открыл коробку от римского портного. Все, что в ней лежало, — костюм морячка для мальчика семи лет, с короткими штанишками. Впрочем, ручная работа была отличной, с двойными стежками, стянутыми с изощренной заботой. Прилагалась даже маленькая бескозырка с ленточками и название первого итальянского дредноута, «Данте Алигьери», золотыми буквами на канте.

— Может… выдохнул он, глядя на все это. Потом надел очки