Персей - Андрей Германович Волос

Он держал острие шпаги у горла Паоло, но не знал, что делать дальше.

Вдруг его осенило:

– Сними кольцо, что у тебя на пальце, трус! Надень его ей! Ты женишься! Ты понял? И тогда я учиню месть, которой ты заслуживаешь!

– Хорошо, хорошо! Я все сделаю, только не убивайте! – пролепетал Паоло.

Бенвенуто отвел острие. Паоло надел кольцо на палец бледной Катерине.

– Вот так! Но этого недостаточно. Нужно по чину! Лучано, беги за нотариусами!

– Привести двоих? – уточнил Лучано.

– Положено двоих – значит тащи двоих! Чтобы законным порядком! Ступай!.. Сейчас придут нотариусы и свидетели, – на всякий случай повторил он, обращаясь главным образом к ее матери, которая, как ему представлялось, вероятнее прочих могла стать источником неожиданных помех. – Будете делать все, что они скажут. Если хоть одна из вас раскроет рот и вякнет что-нибудь поперек, я ее тотчас же продырявлю. А поскольку дело все равно уж пойдет прахом, то следом и вторую. Ну и тебе, Паоло, дорогой, в таком случае не жить, пойдешь тем же путем!.. Сидите молча и будьте разумны!

Лучано привел нотариусов. Нотариусы оказались просто отличные, истинные знатоки законов, в юриспруденции чувствовавшие себя лучше карасей в пруду: дело делали споро, ничему не удивлялись, лишних вопросов не задавали.

Когда надлежащие формальности были исполнены, Бенвенуто со смехом вложил шпагу в ножны, щедро расплатился с законниками и сердечно пожелал новобрачным многих лет счастья и благополучия.

И они с Лучано ушли, и он хохотал, садясь на лошадь, и пребывал в замечательном расположении духа, чувствуя, что ни злобы, ни давешней лихорадки нет уже и в помине…

Да, вот так это было с Катериной, повторял про себя он, задумчиво отщипывая от ломтя крохи и выкладывая в лесенку.

Что он тогда об этом думал?.. Да ничего он тогда об этом не думал.

Думал ли он тогда, что поступает дурно?.. Нет он не думал тогда, что поступает дурно.

А если бы он и сейчас не думал, что в некоторых случаях он поступал дурно… если бы он не сознавал теперь, что поступал дурно… что ж, тогда эти случаи ничем не отличались бы от других, от тех, в которых он поступал хорошо… или думал, что поступает хорошо… и тогда и о тех и о других можно было бы рассказывать с одинаково легким сердцем… чтобы Микеле, прилежно скрипя пером, записывал их и оставлял навеки.

Да, возможно, это была ошибка – мстить Паоло Миччери столь изощренным образом.

Но ведь он не знал, что Паоло настолько слаб!.. что он совсем не может за себя постоять!

Если бы он хотя бы догадывался о его слабости, ему бы не пришла такая мысль… мысль о такой постыдной мести… для него самого постыдной, а вовсе не для Паоло.

Мало того что он заставил Паоло взять в жены подлую потаскушку – нет, желая получить и остаток своего возмездия, он ежедневно посылал за ней: ведь ему нужно было лепить горельеф!

Он мучился с ним, нимфа не давалась в руки, выворачивалась, ускользала. Ежеутренне он посылал за Катериной – потому что, дескать, он рассчитывает на ее услуги как натурщицы… несколько месяцев назад он начал с ней работать – и должен с ней же продолжить… чтобы в конце концов закончить начатое!.. а иначе все насмарку.

Она получала тридцать сольдо за визит.

Заставив раздеться, он не позволял ей одеваться до самого вечера. Единственное, что она могла, – это потребовать деньги вперед. Кроме того, Катерина настаивала на хорошем завтраке.

Затем он начинал ее лепить, то и дело прерываясь на свою месть. Во время этих мстительных соитий он беспрестанно попрекал и ее саму, и ее благоверного теми рогами, которые сейчас – вот именно сейчас! – он ему пристраивает. А она охотно и деятельно этому содействует!.. Потом – из мести же! – он заставлял ее, позируя, замирать в неудобном положении на много часов. Она уставала, ей очень не нравилось – настолько же, насколько нравилось ему: она была прекрасно сложена – и своей красотой доставляла ему немалое наслаждение.

Все у них было чрезвычайно запутанно. Как ни обижалась она, как ни сердилась, как ни ругала его за все, что он с ней делал, но время от времени ей начинало казаться, что он лишает ее того внимания, каким окружал раньше, до того, как она вышла замуж, и сетовала на его равнодушие, и бранилась, и ворчала на французский лад; и снова грозила, что он еще ответит за все ее мучения, даром ему это не пройдет. Когда обрушится кара, он пожалеет, что родился на свет, – и обольется горькими слезами, вспомнив все, что сейчас с ней творит!..

Но он только посмеивался – а бесился, приходя в неописуемый гнев, только если она, нарочно его поддевая, поминала своего мужа – этого презренного Паоло.

Однако он смирял негодование – хотя подчас ему хотелось немедленно ее задушить, – держался как только мог, потому что помнил, что нимфа Фонтенбло важнее его гнева, важнее его желания отомстить, важнее всего на свете, а потому он должен терпеть, вытерпеть все – и лепить, лепить с Катерины – и понимать, что снова не вышло, и начинать сначала.

Даже если бы он страстно того желал, то не в силах был от нее избавиться: для своего замысла он не смог бы найти ничего более подходящего, чем Катерина; и он лепил, лепил, мял глину, будучи заведомо уверен, что, хоть пока ничто этого не предвещало, отливка будет такой, какой никто и никогда еще не делал!..

И в ярости новой и новой работы думал о том, что он учиняет сразу две разные мести. Первая состоит в том, что Катерина замужем; то есть это не мнимые рога, какими были его собственные, когда она, потаскуха, хотела ему изменить. И есть вторая – вот она вся в его власти, и он заставляет ее часами держать спину согнутой так, как ему нужно… и все это путалось у него в голове, перекладываясь мечтами о его чудной нимфе, перемежаясь Катерининым брюзжанием, и жалобами, и опять речами о муже, от которых он бесился, и какими-то нелепыми оскорблениями, и снова то жалобами, то угрозами, – и однажды он отдался своему гневу, выпрыгнувшему из него, как мог бы тигр вырваться из железной клетки, – и, схватив за волосы, с рыком таскал ее по комнате, отделывая то кулаками, а то и ногами, пока сам не устал.

И