Персей - Андрей Германович Волос

Она долго лежала, исступленно рыдая, потом села, пряча опухшее лицо в ладонях, и стала божиться, что он видит ее в последний раз. Все, хватит, с нее довольно, сейчас она уйдет и больше не вернется, говорила она.

Бенвенуто молчал, его грызла жалость, он не знал, чем ответить. Он жалел, что натворил. И думал, что, если она и правда уйдет, он не доделает свою нимфу… как он теперь завершит начатое?.. нет, все пропало.

Катерина поднялась, утирая слезы, и пошатнулась.

Она была вся истерзана… и он подумал, что, даже если она согласится продолжить, придется недели две ее лечить, прежде чем он снова сможет ею воспользоваться… для нужд своего искусства.

Должно быть, шуму от них было много – но на шум никто не смел явиться. Зато когда все стихло и Катерина, тихо слезясь, сидела в углу на шкуре, потирая свои ушибы и бессвязно бормоча, к ним заглянула старая служанка Руберта.

– Эх, хозяин-хозяин! – сказала она, осуждающе качая головой. – Ну что же такое-то, господи! Что вы за человек!.. Идите-ка отсюда, хозяин!

Бенвенуто ушел.

Руберта принесла с кухни кастрюльку со вчерашним жарким и вина. Они вместе поели и выпили. Остатками жира Руберта намазала ее ссадины. Потом помогла одеться, и Катерина удалилась, нарочно так топая, так громко бранясь и богохульствуя, что Бенвенуто не посмел выйти ее проводить.

– Очень вы жестоки, хозяин, что так свирепо колотите такую красивую девочку! – толковала ему Руберта. – Нехорошо, хозяин! Ой как нехорошо!

– Да ты не понимаешь! – восклицал он. – Знаешь, какие гадости они мне чинили?! И Катерина сама, и мать ее, старая сводня, гори она в пекле тысячу лет!

– Глупости! Глупости, хозяин! – отвечала Руберта. – Ну вы сами подумайте, какие это пустяки! Что вас так волнует? Нет в мире мужа, у которого бы не было рожек!

Бенвенуто расхохотался, обнимая старушку.

– Ладно, – сказал он. – Хватит препираться! Сходи лучше узнай, как она там. Может, ей врача? Мне не хотелось бы ее хоронить. Мне нужно закончить мою работу!

– Вы что?! – изумилась Руберта. – Ни в коем случае! Вот увидите, утром она сама явится, два раза звать не придется. А если пошлете спросить или, не дай господи, навестите, она так начнет ломаться, что вам небо с овчинку покажется. Всю душу вытянет! Чего доброго, и вовсе идти не пожелает!

Ранним утром кто-то принялся яростно колотить в дверь. Бенвенуто сбежал взглянуть, что за сумасшедший к ним ломится, и, когда отпер, Катерина, смеясь, бросилась ему на шею.

– Ты уже не сердишься? – спрашивала она, целуя его. – Нет?

– Бог с тобой, – ошеломленно отвечал он. – Как я могу! С чего бы?

– А тогда давай как следует позавтракаем!

Руберта быстренько спроворила им угощение, и в знак мира они разделили трапезу.

А потом он опять лепил ее, то и дело воспламеняясь то ли от ее наготы, то ли от собственного искусства, а после снова лепил, и так шло до самого вечера. Однако настроение у нее мало-помалу менялось – она уставала, а он был по-прежнему полон сил, и в конце концов Катерина так разбередила его своим нытьем, причитаниями и совершенно никчемными поминаниями своего мужа Паоло, что ему снова пришлось надавать ей примерно таких же колотушек, что и накануне.

И так они проводили день за днем, проделывая все одно и то же так ловко и так одинаково, будто не дни, а золотые монеты падали из-под одного чекана, – разве что их общий пыл мало-помалу угасал.

И настал день, когда он завершил фигуру в глине: он ходил вокруг, отчего-то дрожа и не веря, что получилось именно так, как он когда-то задумывал, и оставалось лишь отлить ее в бронзе!..

Катерина ушла – и больше не приходила.

А все те идиоты, что заглядывали в его мастерскую, в один голос твердили, что в бронзе никак не может получиться, потому что…

– Хозяин, а что же вы не едите?

Бенвенуто вскинул взгляд.

– Я-то?.. нет, почему же… Я ем, Микеле, я ем… просто не так быстро, как ты… Марко! – окликнул он хозяина. – Ты говорил, у тебя там есть еще какие-то разносолы? Давай неси.

12

Никому ничего нельзя втолковать. Никто ничего не понимает, без его участия все путается, идет вкривь, вкось и задом наперед.

Чтобы дело хоть как-то шевелилось, за всем приходилось смотреть самому.

Вредоносней всего была их добросовестность. И нежелание вводить хозяина в лишний расход. Свойства чисто крестьянские… да и откуда взяться другим. Они и были крестьяне, с младых ногтей занятые землей, на пушечный выстрел не приближавшиеся к ремеслу.

Рачительность! – вот сердцевина деревенской натуры.

Если он наказывал им мешать известь пополам с песком – именно пополам, и никак иначе! – они так экономили на извести, словно это был драгоценный порошок и сыпался он из их собственных карманов; а если требовал того же с глиной, они со столь же идиотским рвением недокладывали песка.

С другой стороны, памятуя о Стройке, жадно слизывавшей любого, кто мог отличить кирпич от булыжника, то, что им с Микеле удалось отыскать и сговориться хоть бы с такими, являлось баснословным везением.

На лучших работяг он, честно говоря, и не рассчитывал: два старика ехали следом, фактически копыто в копыто; по прибытии Бенвенуто сам следил, как Фелиса устраивает им постели в сарае. Третий – паренек едва старше Микеле – необъяснимым образом потерялся по пути, и неменьшим чудом было то, что он все-таки явился сутками позже.

Теперь они третью неделю копошились на закладке горна; то, что можно было, как он полагал, соорудить дня за три, грозило растянуться на три месяца…

Антонио под уздцы заводил мула в распахнутые ворота. Мул недовольно воротил морду и фыркал. На застеленной рогожами телеге высилась куча песка, лежали две лопаты. Один из новеньких, мальчишка этот, как его… да, Франко… шагал следом, весело скаля щербатые зубы.

– О! Явились! Я уж думал, вас черти съели! – саркастически высказался Бенвенуто. – А меньше не могли нагрузить? Антонио, если такими порциями, сколько раз вам придется таскаться?

– Да иди ты, дьявол! – крикнул в ответ Антонио. – Шагай, кому сказал!.. Не знаю, хозяин… Ну а как? Больше Ушастый не тянет. И так-то спотыкается. Вы же не купили битюгов у мастера Бертини…

– Тьфу! Опять за свое! Фелиса! Я ухожу! Обедать не жди!..

Он шел переулком, злясь на упрямца Антонио. Битюгов ему подавай!.. Зачем ему битюги? Раз в неделю дров привезти, а потом что?.. Попусту в конюшне