Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук

Это не единственное изделие из голландского фарфора с изображением курильщика. Делфтские художники-керамисты уже несколько десятилетий рисовали этих персонажей на своих плитках. И не только они изображали курящих. Делфтские живописцы с таким же успехом делали это на холсте, используя курение как примету дружеской атмосферы общения и праздника. Делфтский художник «веселой компании» Ян Стен с удовольствием вставлял в свои сатирические сцены курильщиков всех возрастов. Более светские Питер де Хох и Хендрик ван дер Бурх вкладывали курительные трубки в руки мужчин для придания непринужденной позы моделям, увлеченным беседой. Ян Вермеер никогда не изображал курящих, так что ни одна его картина не откроет нам дверь в мир повсеместного распространения табака. Но, может, делфтская тарелка — самое раннее изображение китайского курильщика европейским художником?

Откуда у художника взялась идея, что китайцы курят? Он не копировал китайский оригинал, поскольку ни один китайский художник не стал бы изображать сцену курения на фарфоре. Если европейский художник-керамист сам придумал образ, то, должно быть, где-то слышал, что китайцы курят. Видимо, до него дошла какая-то крупица мирового потока информации. К тому времени европейцы уже приобщились к курению, научившись получать удовольствие от табака еще во второй половине XVI века. Китайцы и все азиаты присоединились к ним в XVII веке и сделали это по своей воле, без вмешательства деловых или культурных элит — и почти незаметно для окружающих — это один из непредсказуемых эффектов глобальной мобильности в XVII веке. Ничто не указывало на неизбежность распространения табакокурения по всему миру, но это произошло. Курильщик-небожитель на делфтской тарелке открывает нам еще одну дверь, и через нее мы вернемся в мир, каким он стал в XVII веке.

Именно в Пекин отправлялись все образованные молодые люди Китая, чтобы заработать себе репутацию и состояние. Холодный зимой, покрытый монгольской пылью весной, выжженный летом, приятный только осенью, город тем не менее был резиденцией императора и центром власти. В его экзаменационных залах самые честолюбивые соискатели проходили через сложную экзаменационную систему, чтобы поступить на государственную службу. Быстрого продвижения по карьерной лестнице никто не обещал. Каждый кандидат начинал с нижней ступени в своем родном уезде лишь очень немногие достигали высшей степени «имперского ученого», и еще меньшее число принимали на службу при дворе. Принадлежность к родовитой семье помогала в подготовке к нелегкому испытанию, но семья уже не могла ни на что повлиять, когда соискатель заходил в экзаменационную комнату, где три дня подряд выполнял письменные задания. — если только семья не была знакома с экзаменатором, которого можно подкупить, но это считалось тяжким преступлением, да и организовать взятку было делом нелегким. Принадлежность к семье обладателей ученой степени подразумевала наличие социальных навыков и политических связей. Соискателю, успешно сдавшему экзамен, это помогало получить достойную должность в столице, а не отправляться в провинцию и потом пробивать себе путь обратно в центр. Подъем по экзаменационной лестнице, ведущей в Пекин, был пугающе крутым. Но и переход с должности окружного судьи на должность в столице был почти таким же трудным, и мало кому из судей удавалось его осуществить.

Янь Шикунь происходил из хорошей семьи, но сдал экзамены на ученую степень только в 1631 году, когда ему было уже за тридцать. Семейные связи позволили ему наверстать упущенное. Янь был направлен прямиком в Академию Хань-линь, школу управления и императорскую канцелярию в Пекине, и дослужился до поста вице-министра обрядов. Он получил желанную должность наставника наследника престола, когда принц достиг совершеннолетия в 1637 году, а в 1640-х годах стал советником принца. Император покончил с собой, когда в апреле 1644 года Пекин захватили повстанцы, за несколько коротких недель до вторжения маньчжуров. Законный наследник, находившийся под влиянием иезуитов, направил папе римскому отчаянную просьбу послать армию, чтобы изгнать маньчжуров из Китая, но что папа мог поделать, находясь на расстоянии в полмира?

Янь не был исключительной фигурой в истории династии. Один из многих компетентных чиновников, поднявшихся не выше уровня вице-министра, он не фигурирует в официальных хрониках того периода. Внимание некоторых историков он привлек благодаря сборнику коротких анекдотов о столичной жизни в последнее десятилетие правления династии Мин. В 1643 году он закончил рукопись «Собрания сочинений из Нефритового зала». Это был не самый удачный год для публикации книги. Годом ранее по северному Китаю прокатилась массовая эпидемия, а годом позже повстанцы захватили столицу и свергли династию. Вот почему сегодня эта книга — настоящий раритет. Янь не предполагал, что династия Мин падет, но знал, что в империи неспокойно. Его книга, как он говорит в своем предисловии, должна напомнить людям о том, какой была жизнь в столице, когда времена еще были хорошими.

В первой части «Собрания» Янь отмечает, что жители Пекина за последнее десятилетие столкнулись с парой незначительных перемен. Эти перемены были «на каждом углу», как он выразился, и они воспринимались как тревожные звонки. Во-первых, разносчики стали продавать пустынных рябков. Рябки не водились в окрестностях Пекина. Они обитали дальше на севере, вдоль южного края пустыни Гоби. По местным преданиям, эти птицы залетали так далеко на юг, только когда военные маневры на северной границе нарушали их естественную среду обитания. Яню рассказывали, что пустынные рябки появились в Пекине в 1632 году. Предприимчивые птицеловы ловили и продавали их. Появление рябков в Пекине могло быть признаком изменения погоды, поскольку 1632 год выдался влажным и дожди могли повлиять на перемещение птиц на юг. Но рябки стали свидетельством неспокойной обстановки на северной границе, где маньчжуры собирали свои войска для вторжения. Рябки в этом смысле сыграли роль канареек в угольной шахте. Никто не посмел бы произнести такие слова вслух, поскольку даже упоминания о возможности вторжения было достаточно для обвинения в государственной измене. Но все понимали, что на самом деле означала миграция рябков.

Вторым признаком того, что мир перевернулся с ног на голову, стало появление табачных лавок. В 1597 году, когда родился Янь, никто в его родной провинции Шаньдун, расположенной к югу от Пекина, даже не пробовал табака. Да и мало кто из китайцев знал, что это такое. На юго-восточном побережье были курильщики, и табачный лист все-таки добрался до столицы, где он фигурирует в списке закупок для окружной администрации в 1596 году (по цене в два раза выше, чем корица или сера на пекинском рынке, и в семь раз дороже, чем жасминовый чай). К тому времени, когда Янь прибыл в Пекин для сдачи