Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук

Сюй Гуанци был больше известен иезуитам под христианским именем. Сюй Гуанци или Павел Сюй был самым высокопоставленным придворным чиновником, когда-либо принявшим крещение. Как и Лу Чжаолун, Павел Сюй родился на побережье, но гораздо дальше — в Шанхае, где угроза с моря исходила скорее от Японии, чем из Европы. Мирную жизнь Шанхая не нарушали ни маканские иностранцы, ни рыжеволосые. Город находился гораздо севернее прибрежной зоны, где они вели торговлю. Тем не менее благодаря случайным встречам, подстегнутым негасимым любопытством Сюя, этот уроженец Шанхая за свою жизнь познакомился со многими европейцами. Однако его знакомые не были ни маканскими купцами, ни голландскими пиратами. Это были миссионеры-иезуиты со всей Европы, и они привезли с собой знания, которые, как верил Сюй, имели огромную ценность для Китая.

Иезуиты проникли в Китай из Макао за десять лет до того, как Сюй, пытавшийся пробиться по карьерной лестнице, в 1595 году встретил одного из них в южном провинциальном городке. Пять лет спустя у него состоялось другое знакомство, с Маттео Риччи, блестящим итальянским ученым-иезуитом, возглавлявшим миссию иезуитов в Китае до самой смерти в 1610 году. Во время своей третьей встречи в 1603 году Сюй принял крещение и взял христианское имя в честь апостола Павла. Сюй стал близким соратником иезуитов, прежде всего Риччи, вместе с которым трудился, чтобы доказать ценность новых знаний, привезенных миссионерами из Европы. Немногие китайцы приняли христианство; вековые традиции научили их сомневаться в вере, которая требует отказаться от прежних обрядов и убеждений. Сюя это не смущало. Он полагал, что христианство — такая же часть более широкой европейской системы знаний, как металлургия, баллистика, гидравлика и геометрия, и именно эти предметы стремился изучить и адаптировать для применения в Китае. Он не видел причин принимать одни направления того, что называлось западным знанием, и отвергать другие.

Лу Чжаолун вполне справедливо считал Павла Сюя своим главным противником в спорах по поводу использования европейских технологий в Китае. Переубедить императора можно было, только подорвав весомый авторитет Сюя. Скромная победа португальцев при Чжочжоу значительно усложнила ему задачу. Лу понимал, что нужно действовать осторожно. Своим главным аргументом он выбрал национальную безопасность. «Приглашение издалека иностранцев не только создаст опасность для внутренних территорий, но и даст чужакам возможность выявить наши слабости и ознакомиться с нашим положением, а значит, посмеяться над нашей Небесной династией, которую некому защитить». Чтобы иностранцы и дальше пребывали в благоговейном страхе перед Китаем, их следовало удерживать на расстоянии. Зрелище трехсот наемников, «людей иного сорта, скачущих галопом на лошадях по имперской столице, размахивающих мечами и выпускающих стрелы из луков», слишком беспокоило, чтобы допустить такое. Отдать суверенитет Китая в их руки — это безумная авантюра. Кроме того, расходы на перевозку и содержание такой орды слишком высоки. За ту же цену правительство могло бы заказать отливку сотен пушек.

Лу Чжаолун закончил свое обращение персональными нападками на Павла Сюя, целясь в его самое уязвимое место — христианство. «Все маканские иностранцы практикуют учение Владыки небесного, — жаловался он в заключительной части своего первого обращения к императору. — Его учение настолько заумно, что легко вводит в заблуждение и сбивает с толку людей». Он привел примеры появления христиан в некоторых уголках Китая. Обвинение выходило за рамки опасений насчет разрушительных действий трехсот португальских солдат. В нем крылась гораздо более глубокая тревога о том, что иностранцы подорвут верования китайцев. Лу вскользь даже предположил, что чужая религия может склонить умы китайцев против власти династии. Тысячелетние буддийские секты вновь стали активны в столичном регионе, подстрекая к восстанию в городе. Что, если и тайные христианские общины замышляют нечто подобное? Хуже того, китайские христиане могли иметь скрытые связи с иностранцами, а через них и с Макао, и кто знает, к чему привели бы такие связи. «Для меня нет ничего более сомнительного в мире, чем учение Владыки небесного, — заявил Лу, желая знать, почему император прислушивается к кому-то вроде Сюя, предпочитающего христианство трудам Конфуция. — Не потому ли он так изобретателен и деятелен, что стремится сохранить маканских иностранцев и планировать их будущее?»

Христианство было не единственным слабым местом Сюя. Многим не давали покоя его связи с Макао. Недовольство тем, что вытворяли иностранцы в Макао, красной нитью проходит через все жалобы китайцев на европейцев в тот период. Именно эта озабоченность стояла за преследованием христиан в Нанкине в 1616 году, когда другой вице-министр обрядов, Шэнь Цюэ, выслал из Китая двух миссионеров. Альфонсо Ваньоне и Алвару Семеду доставили обратно в Макао — как описано в английском переводе более позднего рассказа Семеду, в «очень узких деревянных клетках (такие используются в этой стране для перевозки приговоренных к смертной казни из одного места и другое), с железными цепями на шеях и кандалами на запястьях, со свисающими длинными волосами, нелепо одетых, чтобы выставить их странным и варварским народом, — пишет Семеду о себе и Ваньоне в третьем лице. — Так перевозили святых отцов, с невыразимым шумом, который издавали их кандалы и цепи, Перед повозкой несли три таблички, на которых крупно был написан приговор императора, запрещающий нести с этими людьми какую-либо торговлю или разговоры. В таком экипаже они выехали из Нанкина». В течение 30 дней их везли в этих клетках на юг, в Кантон, а оттуда отправили в Макао с суровым предупреждением возвращаться в Европу и никогда больше не ступать на китайскую землю.

Павел Сюй был единственным, кто защищал этих двух иезуитов еще в 1616 году, хотя он и предупредил другого миссионера, что иезуитам следует тщательнее скрывать свои контакты с Макао. «Весь Китай боится португальцев», — подчеркнул он, и Макао был средоточием этих тревог. Враждебно настроенные чиновники рассматривали его не как безобидную торговую базу, а как базу, из которой португальцы управляли сетью агентов внутри Китая для разжигания религиозных беспорядков, контрабанды и шпионажа. В миссионерах видели шпионов. Вот почему Шен Цюэ, обвиняя Семеду и Ваньоне, назвал их «кошачьей лапой франков». Отчет нанкинского министерства обрядов подтверждал это. Макао был перевалочным пунктом для иезуитов, портом, который обеспечивал им проход в любую точку мира, и каналом, через который, как понимало министерство, Ваньоне ежегодно получал 600 унций серебра для распределения среди миссий в Китае (позже министерство сократило этот объем до 120 унций). Макао был не просто форпостом иностранной торговли, отмечается в отчете нанкинской цензуры три месяца спустя, но очагом португальских посягательств на суверенитет Китая: «Их религия свила в Макао