Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук

опасаясь, что начальство обнаружит ошибки в его действиях, поэтому отправил их маршем в гарнизон Цзинхай, один из обнесенных стеной военных постов вдоль побережья. Командир гарнизона осмотрел пленных, но, не имея переводчика, мало что выяснил. Он тоже рассудил, что безопаснее предположить худшее, чем позже быть уличенным в небрежности, поэтому не поверил словам пленных о том, что они невинные торговцы, и обращался с ними как с пиратами, за кого их и принимал. Он отправил их дальше по иерархии, к чиновникам префектуры Чаочжоу, которые несколько дней тщательно допрашивали пленных и командира Цзинхая. И снова не нашлось переводчика, хотя через несколько дней чиновники Чаочжоу смогли найти китайца, который работал в Макао и достаточно хорошо знал португальский, чтобы выполнять базовый перевод. Ко всеобщему удивлению, мужчина узнал одного из торговцев из Макао, уроженца Португалии Антониу Вьегаса, который продал ему груз гвоздики несколькими годами ранее. Затем нашелся офицер, который раньше работал сапожником в Маниле и неплохо знал испанский, чтобы переводить испанцам (де лас Кортес был удивлен, что офицер не слишком смутился, признавшись в своей профессии, поскольку испанцы считали починку обуви унизительным занятием и по возможности скрыли бы наличие такого сомнительного прошлого). Сапожник-офицер оказался человеком отзывчивым и осторожно хлопотал за иностранцев, стараясь улучшить их положение. Чиновники Чаочжоу отыскали еще одного переводчика — он работал среди китайских торговцев в Нагасаки и женился на японке, так что мог переводить для японских пассажиров корабля.

Командир из Цзинхая изложил своему начальству в Чаочжоу обвинение иностранцев в пиратстве. Он утверждал, что они — пираты, так как первыми напали на ополченцев и сопротивлялись аресту. Они вынесли на берег серебро и закопали его впрок. Они не могли заниматься законным предпринимательством, так что наверняка были бандой иноземцев-головорезов, объединившихся для грабежа. Среди них было двое-трос белокурых, а значит, могли быть и рыжеволосые. Наконец, никто не мог отрицать, что в банде было много японцев, которым категорически запрещалось сходить на берег. Косвенные доказательства позволяли сделать вывод о том, что это пираты, и командир мастерски задержал их, прежде чем они смогли причинить какой-либо вред.

Затем чиновники префектуры захотели выслушать пленников, прежде всего насчет спрятанного серебра. Когда задали вопрос, забирал ли у них кто-нибудь из китайцев серебро, португальский священник по имени Луиш де Ангуло заявил, что ополченец отнял у него 50 песо. Как только эти слова были переведены, все солдаты из Цзинхая бросились на колени и яростно запротестовали, уверяя, что никто из них ничего подобного не делал. Кража имущества пленного при исполнении служебных обязанностей считалась серьезным проступком. На этом этапе все переводчики выразили желание откланяться. Они знали, что сделают с ними солдаты из Цзинхая, если правда выйдет наружу. Чиновники и так с подозрением отнеслись к рассказу командира, и, по мере того как всплывали новые истории о кражах, подозрения усиливались. Теперь расследование повернулось в другом направлении, и под пристальным вниманием оказался командир из Цзинхая.

Если разбирательство затрагивало иностранцев, окончательный вердикт не мог быть вынесен на уровне префектуры. Дело передали на рассмотрение властям провинции Кантон (теперь Гуанчжоу), и уж они должны были решать, отпускать ли де лас Кортеса и остальных в Макао. Процесс затянулся на целый год.

Иностранцы, прибывающие с моря, вызывали тревогу не только у рыбаков или чиновников, которым было поручено охранять побережье от контрабандистов и пиратов. Лу Чжаолун, уроженец Сяншаня, уезда, где находился Макао, высокообразованный представитель кантонской знати, поднялся по бюрократической лестнице в 1620-е годы и занял должность секретаря в центральном правительстве. Нет никаких оснований полагать, что история о крушении «Путеводной» не дошла до него, хотя, учитывая международный характер инцидента, отчет должны были направить в высочайшие инстанции. В любом случае Лу всегда был в курсе того, что происходит в его родном округе, хотя бы для того, чтобы блюсти интересы своей семьи и друзей.

Присутствие такого большого количества иностранцев на побережье беспокоило Лу. Еще больше его беспокоило количество китайцев, довольных торговлей с этими пиратами, особенно рыжеволосыми. Китайцы на самом деле мало что знали об этих людях. Первое упоминание о стране под названием «Хелан» (Голландия) появилось в «Правдивых записях», придворной хронике, летом 1623 года. Хотя в отчете признается, что «их намерения не простираются дальше желания приобрести китайские товары», чиновники двора с тревогой воспринимали неконтролируемое присутствие рыжеволосых на побережье. Некоторые из них, такие как Лу Чжао лун, хотели, чтобы исчезли все иностранцы, а не только рыжеволосые.

В июне 1630 года, спустя пять лет после крушения «Путеводной», Лу Чжаолуц отправил императору Чунчжэню первый из четырех меморандумов, или политических рекомендаций. В то время двор был втянут во внешнеполитический спор о том, где кроется реальная опасность: на юге или на севере. Кто представляет большую угрозу режиму: европейские и японские торговцы на южном побережье или монгольские и тунгусские воины на северной границе? Это вечная головоломка для китайских политиков, и ответ определял направление потока военных ресурсов. Последние события на обоих рубежах заставляли спешить с решением. На севере те, кого позже назовут маньчжуры, захватили почти все земли за Великой Китайской стеной и совершали оттуда набеги по своему усмотрению. Рыжеволосые, маканские иностранцы и карликовые пираты тревожили юго-восточное побережье. Там не было Великой Китайской стены, за которой вооруженные силы династии Мин могли бы занять оборонительную позицию. Берег оставался открытым. Береговая линия была негостеприимна и малодоступна для крупных судов, но многочисленные острова изобиловали местами для якорных стоянок, где корабли, пришедшие из Великого Западного океана, могли заключать сделки с китайскими торговцами, пренебрегая всякими правилами внешней торговли.

Лу Чжаолун был уверен, что наибольшая угроза Китаю лежит на юге, а не на севере. Как чиновник, которому было поручено следить за деятельностью министерства обрядов, отвечавшего за отношения с иностранцами, он не мог не знать, что там происходит. Министерство на протяжении 1620-х годов проявляло готовность найти общий язык с португальцами в Макао и их миссионерами-иезуитами. Лу встревожился.

В первом из своих четырех меморандумов для императора Чунчжэня он предостерегал его от каких-либо договоренностей с иностранцами из Макао.

«Ваш чиновник родился и вырос в уезде Сяншань и знает истинные намерения маканских иностранцев, — сообщает Лу своему императору. — По природе своей они агрессивны и склонны к насилию, а их разум непостижим». Он напоминает, что первые контакты ограничивались торговлей с подветренной стороны прибрежных островов, и отмечает, что с тех пор португальцы смогли закрепиться в Макао. «Поначалу они ставили палатки и разбивали там лагерь, но со временем построили здания и обнесли Зеленый остров