Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

этом важные преимущества, оставшись, по сути, в стороне от войны, в то время как кривичам была уготована судьба ближайшего тыла. На их землях должны были сосредоточиться тысячи воинов, которых надо было не только кормить, но и сдерживать: вои оставались воями, тем более что с Олегом шли не только варяги и новгородские добровольцы, но и чудь, и весь, и ливы, и финны. И вся эта разноплеменная масса обрушивалась на города и деревни кривичей. Посол Перемысл обещал покрыть все расходы (об Изборске он не заикался, приберегая, по совету Донкарда, такой подарок напоследок), переговоры продолжались, но путь из варяг в греки на два лета, если не больше, выпадал из оборота, укрепление Москвы приходилось откладывать до лучших времен, а роги, узнав о его союзе с русами, могли перекрыть и Западную Двину. Смоленску угрожал разрыв всех торговых связей, а нашествие разномастного войска обещало крупные неприятности. Вот почему, днями улыбаясь послу Перемыслу, князь Воислав длинными весенними вечерами хмуро советовался с ближними думцами.

– Сохранить Двинской путь, – упрямо твердили они. – Что бы ни обещал конунг Олег, нам нельзя ссориться с рогами.

Воислав и сам отлично понимал, что ссориться с рогами в создавшемся положении чрезвычайно опасно. И когда доверенный боярин шепнул, что его хочет видеть тайный посланник Рогхарда, князь вздохнул с облегчением: роги тоже искали тропы для сохранения торговли и мира.

Он принял его ночью со всеми предосторожностями. Посланец был высок и ладен, и одежда торгового человека не могла скрыть его боярской осанки. После обычных приветствий и слов о здравии конунга Рогхарда и князя Воислава достал из поясной калиты богато изукрашенный ларец, открыл его и показал Воиславу золотой ключ.

– Это ключ от Двинского пути, князь Воислав. Если мы протянем нити к сердцам друг друга, он останется у тебя. Если нет – он запрет Двину для кривичей. Так повелел мне сказать мой конунг Рогхард.

Воислав ощутил тревогу от такого начала. О каких нитях к сердцам толкует этот боярин Рогхарда, когда в Смоленске – посольство Олега? О том, чтобы кривичи сорвали переговоры с русами и отказались мирно пропустить их рати через свои земли? Слишком поздно: и Олег уже заручился поддержкой Господина Великого Новгорода, и войска уже подтягиваются к Ильменю, и на всех пристанях стучат топоры. Если он откажется предоставить свои земли для зимовки, Олег просто займет их самовольно, вышвырнув его, князя Воислава, из Смоленска. Тетива уже натянута, и стрела полетит в цель, конунг Рогхард должен это понимать. Тогда – что? Князь был в смятении и потому промолчал.

– Конунг Рогхард понимает твое положение, – невозмутимо продолжал тайный посланник. – Ты дашь согласие и пропустишь через свои земли военную силу Олега, что бы ты при этом ни думал. Конунг Рогхард не поставит тебе в упрек договор с русами, между нами все останется по-прежнему, но…

Посланец многозначительно замолчал.

– Но?.. – суетливо и настороженно переспросил Воислав. – Какое? Значит, есть условие?

– Есть. – Боярин Рогхарда весомо положил руку на ларец. – Здесь не просто ключи от Двинского пути, князь. Здесь – клятва конунга Рогхарда на вечную дружбу.

– И какова же цена этой клятвы?

Они беседовали наедине в личных покоях князя. У плотно закрытых дверей стояла вооруженная охрана. Но боярин Рогхарда перегнулся через стол и прошептал на ухо князю Воиславу:

– Через несколько дней в Смоленск придет первый караван. Торговые люди в благодарность за твои хлопоты привезут тебе рабыню. Отдай ее послу русов в дар конунгу Олегу.

– Но караван не сможет уйти к Новгороду. На волоках уже начались работы.

– Посол сам отвезет эту девицу в Старую Русу.

И боярин протянул князю Воиславу изукрашенный ларец с золотым ключом от Двинского пути.

4

При всей любви к шумным застольям, охотам, поединкам и прочим мужским удовольствиям Олег сдержанно относился к женским утехам. Он с детства был воспитан в неукоснительном исполнении родовых обычаев, касающихся сроков выбора невесты, и в твердом убеждении, что радость обладания женщиной всегда несравненно ниже счастья обладания властью. Власть требовала воли, собранности, твердости, расчета и ясности мысли, которые – он физически это чувствовал – понемногу, по капельке, по крохе отбирали у него женщины в те нечастые ночи, которые он отдавал им. И день, сменявший эти ночи, казался ему пасмурным, словно он всегда отдавал больше, чем получал сам. Словом, он считал любовные нежности слабостью, а потому никогда и не говорил о них. Этих нежностей требовало мужающее тело, но не душа конунга и воина, и похвальбы о любовных похождениях он не терпел никогда и ни от кого.

Однако без любовных утех Олег все же обходиться не мог, и женщины у него были. Две: одна на десять лет старше, вторая – на пять лет моложе. Старшая – Альвена – сняла с него табу девственника, мягко и неспешно внушила уверенность в мужской силе и, ощутив эту созревшую уверенность, сама же предложила свою рабыню:

– Испытай себя, конунг. Она – чиста и неопытна.

В отличие от белокурой русинки Альвены девочка-рабыня была смугла, черноглаза и гибка, как свежая лоза. Олег никогда не интересовался, какого она роду-племени, но с первой же ночи понял, что Альвена осталась пройденной ступенью. Он откровенно сказал ей об этом, и она грустно улыбнулась:

– Я знала, что так и должно быть, конунг.

Олег был щедр и не забывал пройденных ступеней. Нечасто, но навещал свою первую женщину, всегда заранее предупреждая о посещении. Он предоставил ей не только усадьбу и челядь, но и полную свободу жить так, как ей нравится, однако без редких бесед наедине обойтись не мог, не отдавая себе отчета, что ощущает по отношению к ней нечто вроде сыновней привязанности, в то время как сама Альвена не скрывала своего ласкового, покровительственного, почти материнского отношения еще со времен их первых любовных ночей.

Об этих двух женщинах не знал никто, кроме преданных телохранителей, с которых предусмотрительный конунг взял суровую клятву молчания. Не потому, что боялся пересудов – кто осмелится! – а по непонятному для него страху, что о них узнает Неждана. Если бы ему достался воспитанник, а не воспитанница, юноша, а не девушка, может быть, он был бы не столь скрытен. Но Неждана выросла на его руках, он без всяких преувеличений любил ее ревнивой отцовской любовью, хотел в ее глазах всегда выглядеть витязем без ущерба и упрека и свято соблюдал наложенный на самого себя запрет.

– Я только что рассказывала, что слышала прошлой зарею первых соловьев, как когда-то