Княжьи люди - Алексей Сергеевич Лисичников

Брага, ставленая на землянике с медом, изрядно сластила, но шла хорошо. Жилята похвалил ее, впрочем, решив с хмельным не усердствовать. Оставив на две трети наполненной чашу, он принялся жевать кусок отварной холодной говядины. Накрыли на колоде, заменявшей стол. Путислав сидел перед ней на скамье, и Жилята чувствовал стеснение от того, что в присутствии воеводы бражничает лежа. Векша мог бы устроиться на деревянном чурбаке, но предпочел расположиться на своем ложе. Усевшись среди подушек, он прихлебывал из чаши и жевал копченого судака. Был он молчалив, даже когда Путислав рассказывал о том, как лишился воеводства. Когда удивленный такой безучастностью Жилята посмотрел на него, он молча кивнул и пожал плечами.

Путислав, заметивший эти перегляды, несколько нахмурился, хотя буквально только что лучился благодушием. А Жилята задумался обо всем услышанном. По обычаю, возрожденному с тех пор, как Суздаль перестал быть стольным, лучшие люди города сами выбирали себе воеводу. Для этого каждый раз, когда предстояло с кем-либо воевать, они собирались на вече. Последние лет пять воеводой неизменно становился Путислав. И город был обязан его воинской удаче. Суздальский полк возвращался с победой и никогда не имел большого урона. Поразмыслив, воин решил, что так будет и впредь: «Князь сказал – это одно. Суздальцы сами решат, как им лучше». Успокаивая таким образом себя, он вспомнил о недавнем поражении и тяжелых потерях. Снова задумался.

– А ведь Авдюха здесь ночует? – поинтересовался Путислав, опустошив свою чашу. – Что-то его до сих пор не видать.

Жилята кивнул и, стараясь не отвлекаться от своих мыслей, сообщил, что Авдей был в шатре и ушел незадолго до их появления.

– Я спросил, куда это на ночь. А он все молчком, собрал бронь и оружие, да и был таков.

– Вот ведь досада, – огорчился боярин, отламывая от пшеничной краюхи. – Очень хотелось с ним побеседовать! – Прожевав хлеб, он обильно запил его брагой и продолжил: – Как-то непонятно он вел себя ныне. Так и увивался возле Жирослава. Или мне такое помстилось?

Жилята молча кивнул на Векшу. Тот под взглядом боярина пожал плечами:

– Ходили слухи, что Авдюха пытался к Жирославу примазаться. Но они, вроде бы, не сговорились.

– А почто я об этом ни сном, ни духом? – Боярин хмуро сдвинул брови.

– А чего тебя было напрасно тревожить? – Векша замолчал, уставившись в никуда и продолжая пальцами рвать сушеную рыбу. Вспомнив о своей чаше, отхлебнул из нее.

– Когда ты снова стал воеводой, Авдюха к Жирославу сразу охладел. А я о нем и думать забыл. Другие дела были. – Он глянул на Путислава и усмехнулся. – Кто же знал, что Авдюхе выпадет случай услужить княжичу? Видали, как он за него ухватился? Как был, без брони пустился в дорогу! И сегодня хотел пособить Жирославу.

– На кой это ему? – не удержав языка, вмешался Жилята. – Ты же сам говорил – он княжичу служит. На что ему теперь боярин?

– Ну, с княжичем оно бог весть еще как сложится. И с Жирославом тоже не ясно. Вот Авдюха и старается угодить сразу обоим. Так-то он точно не прогадает.

Путислав, соглашаясь с Векшей, кивнул и усмехнулся.

– И как ты только все это проведал?

– Да пока никак. Все это мои домыслы. А как оно на деле…

– А вот сам все и узнаешь! – неожиданно для всех решил боярин. – Завтра поедешь с нашим полком.

– Это как? – Векша от удивления чуть не уронил кусок рыбы. – Там же Авдюха сейчас верховодит! Так что, мне под ним, что ли, ходить?

– Ничего, – успокаивающе кивнул Путислав. – Зато сам все свои догадки проверишь. Посмотришь, как Авдюха прислуживает Всеволоду. А заодно послушаешь, что обо всем этом скажут наши воины. Сам-то я, как видишь, ехать не могу, вот ты и будешь моими глазами. – Взгляд воеводы опять потеплел. – Кому как не тебе мне это доверить?

Векша нехотя согласился и, не доев разорванного на мелкие куски судака, стал укладываться спать.

Уже, наверное, за полночь Жиляте захотелось последовать его примеру. Сказывались слабость от раны и хмельное, хотя он его почти не касался. Путислав же, видимо насытившись, перебрался из-за «стола» на ложе Авдея. Усевшись там, он не торопясь прихлебывал из чаши и расспрашивал собеседника о походе к тверди Овтая. Жилята рассказывал, стараясь не упускать подробности. Путислав иногда перебивал, задавая уточняющие вопросы. По большей части он интересовался действиями своего брата. Выслушивая ответы, по своему обыкновению, мрачно кивал, а дослушав до окончания боя, поднялся с места. В молчании пройдясь по шатру, вернулся за «стол». Наполнив брагой свою чашу и чашу Жиляты, он сказал, что одобряет все решения Мечеслава.

– Я бы и сам иначе не сделал. Его обложили, он пробивался, да вот не смог. – Сделал большой глоток и продолжил: – Ну что же – воинам павшим вечная память! Но я узнал, что погибли не все. Некоторых наших эрзяне полонили. Этих мы выкупим или обменяем, как только Пургас мира запросит. Все меньше горя принесем в Суздаль. – Он замолчал, глядя в опустевшую чашу и раздумывая о чем-то. Потом поставил ее на колоду и неожиданно поблагодарил Жиляту.

– Спасибо тебе за Изяслава! Век буду помнить то, что ты сделал. В город вернемся, отблагодарю. Деревня, что я дал тебе на кормление, будет теперь твоею навек. И еще кое-что, но то уже после!

Боярин налил себе еще браги. Жилята смотрел и не мог вспомнить, когда в последний раз видел его таким растроганным. Затем до него вдруг дошел смысл сказанного. Потрясенный, он даже закрыл глаза, боясь поверить в то, что услышал. Жилята давно мечтал обзавестись собственной землей и своими холопами. С взятой добычи кое-что накопил, но этого было совсем недостаточно. И тут у него такая удача. Богатая деревня вдруг в одночасье стала его, и он ее передаст по наследству. Размышляя над этим, он вспомнил, благодаря чему это стало возможным. События последних дней предстали перед ним в несколько ином свете и уже не казались такими печальными. Поймав себя на этой мысли, Жилята устыдился и только теперь, окончательно поверив, стал благодарить боярина за оказанную милость. Тот, приняв благодарность, опять наполнил чаши, а потом еще раз. Доев хлеб и мясо, они взялись за Векшиного судака и с ним непременно допили бы брагу, но тут снаружи послышался шум. Даже изрядно хмельные, они насторожились. На въезде с кем-то ругались дозорные, не желая пускать кого-то в стан суздальцев. Потом их голоса умолкли, и раздался