«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

Зодчий-без-очей

«Также нами найдены в оазисе глиняные таблички, очень древние, чудом сохранившиеся. Клинописный текст, кажется, удастся расшифровать, хотя на последней из табличек он смазан, словно человек водил по поверхности написанного пальцем; к тому же края табличек обломаны, а часть попросту утеряна».

Из отчета одной экспедиции

…иду по городу, неторопливо, со вкусом, смакуя каждый шаг.

— Доброе утро! — подобострастно кивает мне разносчик воды.

— Доброе утро! — радостно кланяется купец.

— Доброе утро! — машут крыльями голуби, проваливаясь в колодец неба.

— Доброе утро! — отвечаю я им — всем вместе и каждому в отдельности — улыбкой, жестом, взглядом. Иногда и словами, как, например, верховной жрице храма Весеннего Разлива, моей старинной знакомой. Она смеется:

— Скоро ли достроишь Башню, Зодчий?

— Скоро! Очень скоро! — И добавляю с запоздавшим смирением: — Если будет угодно богам, разумеется.

Она с серьезным видом подтверждает:

— Угодно. — Но глаза ее по-прежнему смеются. — А разве, — добавляет, — тебя остановило бы, если б они были против? — И уходит, не дожидаясь ответа. Да он ей и не нужен.

А я продолжаю свой путь, приветствуя город и его обитателей: «Доброе утро, доброе утро, доброе…»

— Доброе утро, пустой человек.

Я встречаю пристальный взгляд слепых глазниц Безмятежного Дядюшки и пожимаю плечами:

— Доброе.

Дядюшка — местный умалишенный, впрочем, тихий, неназойливый. Лишь иногда он произносит туманные проповеди — стенам, мостам, деревьям, норовящей бросить в него камень ребятне. Ему все равно, он улыбается миру, как улыбается своей возлюбленной познавший взаимность юноша. Как улыбаюсь я своей Башне.

— Доброе утро, Дядюшка. Но почему ты назвал меня пустым человеком? Я не пустой, устойчивый, быть может, но не…

Он пожимает плечами:

— Ты не только пустой, ты еще и слепой человек. Но скоро ты прозреешь. Ступай, я буду молиться за тебя.

— А я — за тебя, — отвечаю ему (мое настроение сегодня ничем не испортить!). И иду дальше — по мостовым, через площади, сквозь базарную толчею, крики верблюжьих погонщиков, вопль новорожденного, столбы солнечного света, увязшие в узорчатых решетках храмовых окон… Иду через город к Южным воротам — на Молитвенный Утес, где вот уже более трех десятков лет тянется к небесам она — моя возлюбленная, моя мечта, моя жизнь!

Башня.

Она рождается не в первый, но в последний раз. Сперва она поднялась, выстроенная из обломков кирпича и кувшинных черепков на внутреннем дворике дома моего отца. Тогда она едва дотягивалась мне, мальчишке, до пояса и была хрупкой, непрочной, уродливой (теперь я это отчетливо понимаю). Позже она часто снилась мне — и всякий раз становилась совершеннее и завершеннее. Ее образ преследовал меня, не давал покоя ни во сне, ни наяву. «Возведи меня!» — требовала она.

Я не мог и не желал противостоять этому зову!

И я возвел ее во второй раз — в чертежах на глиняных табличках, в словах, обращенных к Совету высших жрецов. Совет поддержал меня — мою идею возвести высочайшую башню как монументальную молитву богам в благодарность за их доброту и щедрость. Поддержал меня и Правитель, ибо Башня привлекала бы в город толпы паломников, а кроме того, стала бы маяком для мореходов. А для меня это было величайшее проявление человеческого духа, созидательный акт, сравнимый с актом сотворения мира.

Но как далек я был тогда от того дня, когда на строительную площадку лег первый камень фундамента, и уж тем более от момента завершения Башни! Больше года потребовалось лишь для того, чтобы опросить оракулов и собрать благоприятные знамения; еще столько же, чтобы подготовить Молитвенный Утес, а вместе с ним и кирпичи, бесчисленные, словно капли дождя; непрерывным потоком, как в половодье, доставить по загодя вырытому каналу асфальт и земляную смолу… И еще тридцать лет, тридцать долгих лет ушло на то, чтобы сегодня я мог смотреть на ее стройное изящное тело, опутанное (пока, но скоро ее снимут!) паутиной лесов.

Я знал, что меня ждет, я был готов к этому. Я лишь надеялся, что доживу до того момента, когда на вершине Башни загорится огонь маяка, когда моя молитва к тем, кто создал этот мир, зазвучит между небом и землей — вольно, ярко, вдохновенно!

Скоро, уже скоро, скорее, чем я мог предположить! Сегодня я отчетливо видел это, глядя на ее точеный силуэт, перечеркивающий небеса. Всего пару месяцев, и огонь маяка зажжется. «Еще немного терпения и труда!..» Я улыбаюсь миру и начинаю свое извечное, каждодневное восхождение на Утес, чтобы…

⠀⠀

…приснился сон. И я не знал, кошмар это или наоборот — благое знаменье из будущего.

Поднявшись с постели, я вышел во внутренний дворик и присел на бортик фонтана. Журчание прохладных струй немного успокоило меня, а шелест листьев смоковницы и лунный свет словно вернули обратно — в эту ночь, в мой собственный дом. Но мыслями я оставался в том будущем, которое привиделось мне во сне.

Я видел, как в корзине, сплетенной из золотых прутьев, Правитель несет по лестнице на самую вершину Башни последний камень, чтобы уложить его в основание храмового алтаря. Точно так же нес он и уложил первый кирпич в фундамент Башни; первый — но второй укладывал я, и рука моя не дрогнула!

Теперь она дрожит, эта рука. Она состарилась, она покрыта шрамами и мозолями, и на ней недостает безымянного пальца, которого я лишился шесть лет назад, когда нерадивые рабы не проверили новые канаты лесов на прочность. Мои мысли сейчас уподобились тем канатам: они звенят и лопаются, одна за другой! И разум мой, как сидящий в люльке скульптор, вот-вот обрушится вниз, в пучину безумия.

Я поднимаюсь с бортика фонтана и начинаю мерить шагами дворик, по привычке отсчитывая расстояние. Отмечаю, что крайний столбик на галерее покосился, а потом… потом я бью кулаком по шершавому стволу смоковницы — бью опять и опять, до тех пор, пока на руке не проступает кровь, а до сознания не добирается боль.

Только так мне удается прийти в себя. (…Правитель укладывает последний камень, а верховная жрица храма Весеннего Разлива зажигает священный огонь…) Я возвращаюсь к фонтану, но теперь не присаживаюсь на бортик (…дружный гул славословий раскатами грома разносится за стенами Башни, достроенной Башни!..) — я всматриваюсь в черную воду с колеблющимся на ее поверхности Божьим Грошом. (…Достроенной Башни! — вот он, момент, о котором я…) Всматриваюсь в воду — и не могу разглядеть