Мемуары мавра - Лайла Лалами

– Нужно послать кого-нибудь за ним, – предложил сеньор Кастильо.

– Он ослушался моего приказа, – ответил сеньор Дорантес.

Каждый капитан сам отвечал за людей, которые обычно были с ним от самой Севильи, поэтому губернатор не стал вмешиваться. Он двинул лошадь дальше по тропе, и мы продолжили поход. Но спустя мгновение воздух разрезал крик боли, и из кустов появился Руис. Он был без оружия и закрывал ладонями окровавленное лицо. Апалачи бросили в него камень с такой точностью, что выбили ему левый глаз, превратив в более молодую и подтянутую версию губернатора. Другие солдаты окружили Руиса, но сеньор Дорантес медленно покачал головой, показывая, что, совершив глупость, Руис получил по заслугам.

Итак, мы жили в страхе. Мы боялись лихорадки, индейцев и собственного голода, боялись болот, водных ящериц и ягод с незнакомых кустов. Мы боялись не найти Ауте и боялись найти его. У больного хотя бы не было таких разнообразных и постоянных причин для тревоги: он мог забыться в болезни и не думать больше ни о чем. Наверное, именно это желание обрести покой в забытьи и поспособствовало тому, что столь многие из нашего отряда заболели лихорадкой. К пятому дню нашего марша на Ауте губернатору пришлось выделить лошадей исключительно для перевозки больных – всего их было почти тридцать человек.

Иногда я и сам думал сдаться. Сидя в тени тополя, пока отряд остановился на полуденный привал, я размышлял о том, что будет со мной, если заболею лихорадкой и погибну в этой земле. Кто обмоет мое тело перед погребением? Кто предаст мою душу в руки Аллаха? Кто будет скорбеть обо мне? Я раз за разом шептал про себя аят аль-Курси, как делал это ребенком, когда мне было страшно или тревожно, надеясь, что он успокоит меня так же, как и в те времена. Взяв в руку палочку, я писал текст аята на земле перед собой, с каждым словом, с каждым штрихом уносясь все дальше в школьные дни в Аземмуре, в те дни, когда я еще мог распоряжаться собственной жизнью. «Его Престол объемлет небеса и землю, и не…»

– Ты умеешь писать? – спросил сеньор Дорантес.

Он смотрел через мое плечо на строчку на земле, опершись локтем о ствол дерева. Его неожиданное тихое появление испугало меня, и я попытался встать, но он положил руку мне на плечо, приказывая сесть.

– Где ты этому научился?

– Дома, сеньор. В Аземмуре.

– Лучший друг моего отца, ювелир из Кордовы – конверсо[31]. Он до сих пор ведет учетные книги на арабском, хоть мой отец и предупреждал его, что это может вызвать вопросы у инквизитора. Но, полагаю, от старых привычек трудно избавиться.

Я облизнул губы, не зная, что сказать. Опыт научил меня, что подобные разговоры, с личными вопросами, даже дружелюбными, таят в себе опасность, потому что дают хозяину новый способ истязать тебя позднее, когда ты утратишь бдительность. Поэтому я хранил молчание в надежде, что этот момент пройдет. Тихий ветер мягко шелестел деревьями тополя, играя пятнами света на земле. Из группы людей позади нас кто-то позвал отца Ансельмо, чтобы исповедаться.

– Тогда как ты оказался в Севилье? – спросил сеньор Дорантес.

– Это долгий рассказ, – ответил я.

Он соскользнул вниз по стволу дерева и сел так близко ко мне, что до меня донесся запах его немытых волос. Мыло у нас закончилось еще несколько дней назад. Что ему от меня было нужно? Разве недостаточно было владеть мной и распоряжаться по собственному усмотрению? Теперь ему нужно было то, что всегда было только моим. Моя история.

– Расскажи, – сказал он. – Я хочу услышать.

Читатель, главная радость в истории – это возможность ее рассказать. Мои ноги болели, а живот урчал от голода, поэтому я не смог отказать себе в удовольствии, которое доставил бы мне этот рассказ. Я начал с истории моего рождения и продолжал вплоть до рассказа о Раматуллаи. Сеньор Дорантес слушал меня с таким любопытством и терпением, что я невольно подумал, будто однажды он расскажет эту хронику моей жизни и другим людям, своей жене, например, или своим детям, чтобы повесть о моей жизни продолжалась и после моей смерти. Рассказать историю – все равно что посеять семечко: всегда надеешься увидеть, как оно станет прекрасным деревом с крепкими корнями и ветвями, достающими до неба. Но это особый вид посева – ты никогда не знаешь, взойдет росток или погибнет.

Позднее, когда мы продолжили поход и усталость заставила меня опереться на седло в поисках опоры, сеньор Дорантес не стал отводить Абехорро в сторону.

* * *

Сначала до нас долетел запах дыма, от которого заслезились глаза и запершило в горле. С течением дня он перебил замах немытых человеческих тел и конского пота и вонь от больных. Люди кашляли и прикрывали носы тряпками, кони ржали и фыркали, и приходилось пускать в ход кнуты, чтобы заставить их идти дальше. Когда мы приблизились к Ауте, нашему взору представились столбы черного дыма, поднимающиеся в серое небо, подобно городским башням в Джаханнаме[32]. Сеньор Нарваэс поднял правую руку, и все остановились. Весь мир перед нами был окрашен в оттенки серого и черного. Никто не проронил ни слова. Когда губернатор снова указал идти вперед, серый металл его доспеха словно растворился в окружающем воздухе.

К тому времени, когда мы достигли Ауте, солнце, едва видимое в дыму, уже клонилось к горизонту, унося с собой остатки света. Впереди нас ждало видение ада, напоминавшее то, что, наверное, видят перед закрытыми глазами люди, дрожащие от лихорадки. Все дома в деревне, числом около двадцати, были сожжены дотла, их балки переломаны, а тростниковые крыши обратились в кучки пепла. Птицы покинули гнезда на деревьях. Единственным звуком был тихий плеск реки, которую я пока не видел, где-то далеко впереди.

Запах горящего дерева и паленой шерсти душил меня. Несмотря на сандалии на ногах, я чувствовал жар, поднимающийся от земли, а от дыма вокруг было больно дышать. Мной овладело желание сдаться. Но даже в полном изнеможении я ощущал еще кое-что, что-то вроде уважения к жителям Ауте, которые предпочли сжечь свою деревню, но не отдать ее кастильцам. Возможно, если бы мои соотечественники поступили так же, португальцы оставили бы Аземмур навсегда, и мне не пришлось бы продавать себя в неволю. Но теперь это была бесполезная, мучительная мысль. Я оперся о коня сеньора Дорантеса, чувствуя, что вытерпел уже все, что мог. Я и подумать