Мемуары мавра - Лайла Лалами

питания кукурузой и бобами. Мы ели их прямо с огня. Те, у кого были небольшие ножи, вскрывали раковины для тех, у кого ножей не было, и скользкая еда переходила из рук в руки, невзирая на чины.

Еда заметно подняла нам настроение, и на следующее утро мы встали пораньше, чтобы обследовать местность вокруг залива. Первая тропа, по которой мы пошли, повела вглубь материка. Воздух стал суше и лишился запаха соли, а деревья стали выше и зеленее. Поэтому мы отступили, опасаясь наткнуться на индейцев, живших в тех краях. Вернувшись к отправной точке, мы двинулись по второй тропе, потом – по третьей, но обе они привели к небольшой и мелкой бухте, где вода едва доходила до колена. Наши поиски продолжались таким образом два дня. Всякий раз, вернувшись в лагерь на берегу залива, мы с надеждой смотрели на горизонт, но не видели и следов кораблей.

* * *

Итак, в скверном настроении мы вернулись в Ауте. Каждый был немного не в себе. Все личные обиды или замыслы покинули наши головы, когда мы начали осознавать всю тяжесть нашей общей беды. Думаю, еще нас переполняло смутное ощущение, что мы упустили по пути какой-то важный знак, что-то, что могло бы привести нас к месту, где дожидались корабли. Достигнув края лагеря, мы увидели монаха, стоявшего в одиночестве на поляне, склонив голову в молитве. Ряса его ниже колен была вся в грязи. С дюжину могил с деревянными крестами вытянулись в ряд перед ним. Услышав наше приближение, монах повернулся в нашу сторону и ладонью прикрыл глаза от солнца. Это был отец Ансельмо.

– Капитан, – произнес он, глядя то на сеньора Дорантеса, то на Диего. – С возвращением.

– Что здесь произошло, святой отец? – спросил сеньор Дорантес.

– Лихорадка, – ответил отец Ансельмо. – У некоторых из больных не осталось сил, чтобы есть и пить, и они начали умирать в тот день, когда вы уехали.

– Кто умер?

– Мы потеряли четырнадцать христиан, – и, указывая по очереди на каждую могилу, монах назвал полное имя каждого умершего размеренным и торжественным голосом.

Все затихли, глядя на могилы. Одно дело – терять людей в болоте, в реке или в бою с индейцами, и совсем другое – когда они умирают от лихорадки. Случайную гибель можно запросто сбросить со счетов, как редкое событие, неудачное стечение обстоятельств. В бою каждый мог найти причину, почему остался в живых: храбро сражался, или имел лучшее оружие, или нашел хорошее укрытие. Но болезнь не делала различий – она могла подкосить богатого и бедного, смельчака и труса, мудреца и дурака. Болезнь уравнивала все различия между нами и объединяла всех непреодолимым страхом.

Наша колонна медленно двинулась к лагерю. Стражник с безумным, словно у джинна, взглядом сидел в пыли, направив мушкет на пятерых солдат со связанными за спиной руками. Когда мы проезжали мимо, сеньор Кабеса-де-Вака узнал среди них двоих своих людей и спросил у стражника, в чем они провинились.

– Дезертиры, – сплюнул на землю стражник. – Мы поймали их ночью, когда они пытались удрать вместе с лошадьми.

Когда я услышал об этом, то первым делом подумал: куда они собирались бежать? Мы не знали, как вернуться на корабли, поэтому дезертирство было не чем иным, как последним бунтом обреченных: так ягнята пытаются встать на ноги после того, как им перерезали горло.

В лагере люди сбились в небольшие кучки вдоль реки, разговаривая, молясь или подремывая в тени тополей и кедров. Солдаты нашего отряда рассказали о нашей неудаче тем, кто оставался в лагере, и весть быстро разлетелась от одной группы к другой. Разочарование заставило людей задавать вопросы.

– А вы хорошо искали? – спрашивали они. – Каждую тропу осмотрели? Ни одной не пропустили?

Под градом вопросов тех из нас, кто ходил на поиски, начали одолевать еще большие сомнения. Поэтому, когда капитаны отправились с докладом к шатру губернатора, голоса их звучали напряженно.

– Дон Панфило, – позвал сеньор Дорантес. – Мы вернулись.

Губернатор не вышел из шатра, чтобы приветствовать капитанов. Вместо этого он открыл клапан входа и разговаривал с ними через это отверстие. Он сменил официальный дублет на простую хлопковую рубашку и такие же простые штаны без каких-либо украшений.

– Мы нашли только мелкую бухту, – сказал сеньор Дорантес. – Но ничего похожего на порт.

– Порт… – отозвался губернатор, словно эхо из пересохшего колодца.

– Нужно будет отправить второй отряд, – предложил сеньор Дорантес.

– На этот раз меньшей численности, – добавил сеньор Кабеса-де-Вака. – И все должны быть на лошадях, чтобы мы могли покрывать большие расстояния.

Ответа от губернатора не последовало.

– Дон Панфило? – окликнул его сеньор Кабеса-де-Вака.

Когда снова послышался голос губернатора, он звучал очень тихо.

– Пятеро всадников пытались дезертировать, – сказал он.

– Да, мы видели их, когда ехали сюда, – подтвердил сеньор Дорантес.

– А вы знаете, что в ваше отсутствие на нас снова напали индейцы?

– Нет. Монах об этом не говорил.

– Они убили одну из лошадей. Мы не можем больше оставаться у реки. Мы пойдем к тому заливу, который вы нашли.

Сеньор Дорантес многозначительно переглянулся с сеньором Кабеса-де-Вакой. Устричная гавань была более безопасным местом для стоянки, чем берег реки, и отправлять отряды на поиски оттуда было проще. Впервые их острое соперничество уступило место согласию.

Получив приказ, капитаны ушли, и я остался один. Сняв одежду, я вошел в реку, нагой, как в день своего рождения. Если бы меня спросили, что я делаю, я бы ответил, что собираюсь искупаться, но никто в лагере не спрашивал. Никому не было до этого дела – каждый беспокоился лишь о собственной способности перенести лихорадку. Вода была очень холодная. Дрожь пробежала по всему моему телу, приглушая боль. Течение отнесло меня от берега, а я не сопротивлялся. Вскоре голоса солдат утихли, и я слышал только шум собственного дыхания, спокойного, как во времена, когда моя жизнь была свободна от тягот завоевания.

Я вверил свою жизнь другим, а теперь оказался на краю известного мира – заблудившийся и напуганный. Все это время я убеждал себя, что у меня не было выбора, что я сам отдал себя в неволю и должен был смириться с участью. Каким-то образом я убедил себя, что освобождение может прийти только извне, что, если я буду полезен другим, они спасут меня. Какое ужасное убеждение. Я должен был перестать играть роль в собственных несчастьях. Я должен был спасать свою жизнь. Время шло, и меня наполнило ощущение покоя, словно я наконец-то нашел ответ на какой-то давно терзавший меня вопрос. Волосы на моей груди распрямились, мурашки