Мемуары мавра - Лайла Лалами

заходил на кухню и видел изгиб бедер Раматуллаи, я старался не думать о коротких пальцах хозяина, сжимавших их. Старался не думать о его губах, касающихся ее шеи. И в особенности старался не думать о том, как его колено раздвигало ее колени на той самой циновке, где мы сидели каждый вечер. Всякий раз, когда эти мысли приходили, я перетасовывал их, словно карточную колоду, с менее болезненными воспоминаниями, надеясь каким-нибудь образом избавиться от них навсегда.

Хоть мы и не разговаривали о насилии, которое творил хозяин, мы начали искать способы ему отомстить: Раматуллаи плевала ему в еду и питье, а я мог уронить ящик с товаром на пути из порта. Мелкие, еле заметные проявления мести, какие обычно только и остаются слабым. Они раздражали его, но не всегда давали нам ожидаемое удовлетворение. Иногда наши действия давали и обратный результат: он наказывал нас за малейшие провинности.

Раматуллаи оправдывала свое имя – она была настоящим благословением Аллаха, потому что стала единственным моим другом в этом доме, единственным человеком, с кем я мог говорить, единственным, кто разделял со мной боль изгнания и неволи. Когда хозяин выпорол меня за разбитый горшок, она натерла маслом рубцы от бича; когда хозяйка в порыве гнева остригла Раматуллаи волосы, я сказал, что так ей даже больше идет. Наша дружба росла и крепла не только из-за общих испытаний, но и из-за того, что нам не с кем больше было их разделить. Все чаще слова, которыми мы обменивались на кухне после ужина, звучали как разговоры старых друзей, людей, проживших вместе достаточно долго, чтобы обзавестись собственным, понятным только им языком.

Мы часто говорили о письме – мы думали, что Амна его получила, но пока не смогла найти того, кто его прочитает, или что она нашла кого-то, кто смог прочитать письмо, но никто не согласился написать ответ, или что хозяйка перехватила письмо до того, как Амна успела его отправить. Но мы могли лишь гадать. Все равно что смотреть на ясное небо и пытаться угадать, когда пойдет дождь.

И все же в лавке я продолжал высматривать горбуна.

* * *

Прошел год, за ним – другой. Мой хозяин процветал. Корабли, приходившие из Индий, привозили всякий раз удивительные товары: цветастые красно-желтые перья попугаев, которые вошли в моду у испанских дам; съедобный корень под названием батат со странным крахмалистым вкусом; ковры, полные необыкновенно мелких деталей. И все эти новинки хорошо продавались в Севилье. Но все равно Родригес беспрестанно жаловался на налоги, которыми Каса-де-Контратасьон облагала все, что он ввозил. «Как может приличный и честный человек вести дела, если он так опутан правилами и условиями, которые устанавливает корона?» – спрашивал он, складывая ладони в мольбе. Услышав этот вопрос, его друзья, большинство из которых в том или ином виде участвовало в такой же торговле, редко отвечали. Они не разделяли его обид, или если и разделяли, то не жаловались на это так часто.

Успехами в делах сеньор Родригес был обязан своему дару убеждения. А еще – и эти два качества были взаимосвязаны – он обладал необыкновенным умением подлаживаться. Он мог говорить с купцом, моряком, королевским чиновником или идальго, и всякий раз ему удавалось подстраивать свои манеры и речь под каждого из них. Все они отвечали благосклонно, хотя идальго часто забавлял, а иногда и злил вид простого купца, пытающегося разговаривать с ними как ровня. Сеньору Родригесу даже удавалось получать приглашения поиграть с ними в карты, где на кону стояли большие суммы. Однажды вечером он вернулся после одного из таких сборищ пьяным и заявил жене, что она должна сшить себе новые платья из шелка или тафты, иначе шерстяные одеяния, которые та предпочитала носить, всегда будут выдавать в ней дочь кадисского мясника. Они поссорились. Она упала на колени и стала молиться, а он вернулся в таверну.

На следующий день хозяин принес жене серебряный браслет и надел ей на запястье, поцеловав руку. Он подарил ей немного шелка и портрет какого-то религиозного деятеля, который ее особенно порадовал. В Севилье сеньор Родригес был не единственным купцом, находившим новые способы тратить свалившиеся на него деньги. Однажды, когда мы с ним шли в общественную баню, рядом остановилась карета, и в окне показалось лицо его друга Матео. Хозяин так удивился, что отступил на шаг назад и еле нашелся что ответить на вежливое приветствие приятеля. Когда мы продолжили путь, я понял, что он уже думает о том, что ему тоже нужна карета. Нанятые Бернардо Родригесом работники и купленные рабы делали постоянное присутствие в лавке не столь необходимым, и обязанность открывать и закрывать ее легла на меня. Он стал больше времени проводить с друзьями в таверне. Азартные игры стали привычкой.

* * *

Помню, стоял жаркий летний вечер. На улице по булыжной мостовой грохотала тележка продавца сиропа. Во дворе изнывали от зноя розовые и белые розы, и их аромат казался таким же тяжелым, как и жара. Воздух в моей каморке был неподвижен, а стены – влажны. Я снял рубашку и лежал на тюфяке в одних штанах, когда в дверях появилась Раматуллаи. В руках она держала миски с бобовым супом, который остался нам на ужин.

– Я могу сам прийти на кухню, – сказал я, вставая и быстро надевая рубашку.

– Нет, на кухне еще жарче, – ответила она.

В ее глазах я заметил тот особый блеск, который всегда видел, когда она хотела поделиться со мной каким-нибудь особенно скандальным слухом.

Мы сели рядом на тюфяк. Он был сделан из лоскутов ткани, которые я взял из лавки хозяина и сшил друг с другом так, чтобы получилось какое-то подобие постели. На гвозде, вбитом в стену, висела моя единственная сменная одежда: шерстяная рубашка и темные брюки, купленные хозяйкой дома, которая заставляла меня надевать их по воскресеньям.

– Он снова поссорился с женой, – сказала Раматуллаи.

– Из-за чего? – спросил я.

– Из-за игр.

– В четвертый раз за неделю, – заметил я.

Чем лучше шли дела у хозяина, тем больше он находил способов прожигать деньги, что его жена, бесспорно обладавшая здравым смыслом мясницкой дочери, находила крайне отвратительным.

– У него нет денег расплатиться с долгами, – продолжила Раматуллаи.

– Ерунда. У него есть деньги.

– Нет. Ему нужно расплатиться с кредиторами до следующей недели, пока они не отплыли в Индии.

Я пожал плечами и откусил кусок хлеба, решив, что нас это не касается. Я не знал, почему Раматуллаи решила подслушать разговор за хозяйским столом. Мне самому