Мемуары мавра - Лайла Лалами

Все мы прибыли во Флориду людьми разных народов и разного положения, но теперь различия между нами были не так разительны. Многие из нас остались полуголыми, пожертвовав одежду на изготовление парусов. Все мы были худые, усталые и очень хотели поскорее уйти отсюда. После длительного напряжения и испытаний из всех желаний у нас оставалось лишь одно, простейшее, – желание выжить. Итак, мы спустили плоты на воды бухты и погрузились на них.

Насколько я помню, отплыли мы в первый день месяца Мухаррам 935 года Хиджры[33]. Я стоял на носу плота. Мне не терпелось добраться до Пануко, до Кубы, до спасительного корабля, куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Когда Дорантес отдал приказ поднять парус, я обернулся и увидел в его глазах отражение моих собственных желаний: покинуть эту землю, где мы не нашли ничего, кроме неудач и невзгод, и которая оказалась большим испытанием нашей веры и наказанием за наши грехи.

10. Рассказ о Раматуллаи

– Она похожа на тебя.

Раматуллаи повторяла эти слова, будто заклинание, способное снять любое проклятие. Я заметил, что все ее поведение стало менее сдержанным, чем обычно. Она касалась моей руки и прижималась ко мне, рассказывая о том, как прошел ее день. А еще она стала рассеянной. Кухню наполнял аромат риса с шафраном, но она даже не помешивала содержимое кипящего горшка.

– Клянусь Аллахом, прачка так и сказала – «она похожа на тебя».

В то утро наша хозяйка решила отправиться в баню в Сан-Хуан-де-ла-Пальма. Ходить в общественные бани было не в ее обычае, но после недели особенно ожесточенных ссор с мужем она решила, что ей это настоятельно необходимо. В наполненном паром предбаннике она оставила серое платье и дурное настроение и попросила умастить ее тело ароматическими маслами. На одной из деревянных скамей в предбаннике ее ждала Раматуллаи с кувшином холодной воды и миской свежих апельсинов. Чтобы занять время, она водила пальцами по звездам на выложенной плиткой стене. Тогда-то прачка и заметила синюю татуировку на тыльной стороне ладони Раматуллаи и сказала, что видела маленькую девочку с такой же отметкой.

– С такой же татуировкой? – спросила у нее Раматуллаи. – С семью зубцами?

Прачка, пухлая низенькая женщина с густыми бровями и забранными в высокий пучок волосами, стояла, опираясь бедром о прилавок, и складывала полотенца, быстро и ловко выравнивая их края.

– С семью или с девятью – мне-то откуда знать? – ответила она. – Но это был гребень.

– Когда она здесь была?

– На прошлой неделе.

– С хозяйкой?

– С хозяйкой, разумеется. Ты же не думала, что она могла прийти в баню одна?

Раматуллаи замолчала, но как только тем же вечером я вернулся домой, она пересказала все мне, снова и снова повторяя слова прачки: «Она похожа на тебя».

После этого всякий раз, когда Раматуллаи отправляли с поручением в город, к мяснику или пекарю, к портному или к сапожнику, она расспрашивала встречных рабов или слуг об Амне – она была убеждена, что в тот день в бане побывала Амна, хотя такую татуировку могла носить любая девочка из ее племени. Потом, вскоре после христианского праздника Рождества, соседский слуга сказал ей, что видел татуировку у девочки в больнице Святой Анны. Она принесла туда корзинку с провизией для пожилой женщины.

– Это она, – сказала Раматуллаи. – Я знаю, это она.

– Тогда отправь ей записку, – предложил я.

– Я не умею писать, Мустафа. А она не умеет читать.

– Я могу написать письмо за тебя, а она найдет кого-нибудь, кто ей прочтет.

– Читающего на арабском? Здесь, в Севилье?

– Да, – ответил я. – Кого-нибудь вроде меня.

И я написал письмо самым красивым почерком, на который только был способен, на листке бумаги, который стащил у хозяина, макая кончик пера в горшочек с краской индиго. Заглядывая мне через плечо, Раматуллаи диктовала: «Дорогая Амна, это письмо от твоей мамы. Я живу в доме в квартале Триана. Хозяина зовут Бернардо Родригес. Он известен в городе, и его дом нетрудно найти, если спросить на рынке. Я в добром здравии, хвала Аллаху, и молюсь о твоем здоровье. Напиши мне и расскажи, где ты».

По ее указанию я подписал письмо: «Твоя любящая мама».

Раматуллаи дула на чернила, пока они не высохли, потом сунула крошечный клочок бумаги в корсет. Она сидела рядом со мной на сизалевой циновке, и я чувствовал запах лаванды от ее платья. Я позволил себе положить правую ладонь на ее левую руку, и она не отстранилась. Мы долго сидели так, рука об руку. Мне никогда не приходило в голову отправить письмо своим братьям. Но почему? Я решил, что, наверное, мне было слишком стыдно рассказывать им о своей нынешней жизни: о крещении, избиениях, каморке за кухней. Возможно, мне не хотелось усиливать их скорбь от моего отсутствия. Или, возможно, дело в том, что женщины, в отличие от мужчин, никогда не забывают поддерживать семейные связи.

* * *

Однажды вечером я уже начал засыпать, когда услышал звон медных горшков, висевших на перекладине в кухне. Неужели в дом забрался вор? Какой-то миг между сном и бодрствованием я оставался на месте, лежа на соломенном тюфяке, пока вдруг не подумал о Раматуллаи. Тут я вскочил, и сон как рукой сняло. Я выбрался из своей каморки, вооруженный лишь свернутым в жгут одеялом, надеясь застать вора врасплох на месте преступления. Вышел в темный дворик, напрягая зрение и слух на случай, если за колоннами затаились сообщники. Из кухни доносился скрежет металла. Вору, похоже, не было никакого дела до шума, который он производит. Я осторожно толкнул дверь.

Длинные ноги Раматуллаи бились в темноте под весом Бернардо Родригеса. Я видел ее розовые пятки, которые то поднимались, то опускались. Несмотря на лязг горшков и тяжелое дыхание хозяина, Раматуллаи услышала, как открылась дверь. Она повернулась лицом ко мне. Мы смотрели друг на друга над спиной хозяина. Наш безмолвный обмен взглядами говорил, что мы оба никак не можем поверить в происходящее. Каждый раб знал, что такое возможно, но никто не верил, что это случится, пока это не случалось. Нас обоих переполняли боль, злость и жажда бунта. Но в конце концов верх взял страх. Она отвернулась, а я, потупив взор, вернулся в свою каморку.

Раматуллаи не говорила о насилии, которое ей приходилось терпеть, а я не заводил об этом разговора, но в ту ночь и на протяжении многих последующих ночей этот образ терзал меня. Когда я