Мемуары мавра - Лайла Лалами

способна идти с поразительной скоростью четыре узла. Ее нижняя палуба дает убежище от стихии и уединение для пользования ночным горшком, а на верхней палубе вдоволь пространства, чтобы размяться. Но плоты – плоские, простые, грубо изготовленные – не имели ни одного из этих удобств. Даже при сильном ветре наша скорость оставалась скромной, потому что паруса были сшиты из пестрых лоскутов ткани, неровно разрезанных и грубо сшитых вместе, из-за чего ветер со свистом продувал их насквозь. В течение часа или двух по утрам и потом еще раз ближе к вечеру паруса отбрасывали на нас хоть какую-то тень, но в остальное время мы были отданы на милость солнца и зноя.

Правила и формальности, существовавшие на земле, невозможно было сохранять на плотах: здесь дворянин спал рядом с кузнецом, а королевский чиновник вынужденно делил чашку воды с плотником. Хуже того – справлять нужду в уединении тоже было невозможно. Человеку, которому приходится облегчаться на глазах у остальных, сложно утверждать свое превосходство над ними. Особенно унизителен был этот опыт для Дорантеса. Но для таких, как я, уже познавших эти унижения, это служило напоминанием, что судьба каждого, включая моего хозяина, могла перевернуться с ног на голову. И я был готов на что угодно, чтобы исправить собственную судьбу.

Наблюдая за Устричной бухтой только со стороны лагеря на пляже, никто из нас и представить себе не мог ее размеры. Она оказалась огромной: на то, чтобы вывести из нее пять плотов, ушла целая неделя. За все это время вода ни разу не поднялась выше пояса, а обычно море было настолько мелким, что между плотами и дном оставалось всего несколько ладоней. В ожидании ветра, который мог бы вынести нас в открытое море, мы проводили время как могли. Кто-то рассказывал истории, кто-то читал наизусть стихи, кто-то играл в азартные игры, ставя на кон остатки своего имущества.

– Что читаете, святой отец? – спросил Дорантес у монаха.

Отец Ансельмо показал печатную страницу с загнутыми уголками, надорванную в нескольких местах.

– Это? Мой молитвенник. Корешок развалился, и теперь все страницы выглядят вот так.

Отец Ансельмо смотрел на Дорантеса с благожелательностью и любопытством, ожидая продолжения расспросов о книге, но, не дождавшись, вернулся к чтению. Он сидел спина к спине с Диего, который вырезал воробья из кедровой деревяшки. Диего уже вырезал хохолок и клюв птицы, а теперь расчерчивал ножом перья. На краю плота Руис уцелевшим глазом всматривался в морское дно, занеся ладони над водой, чтобы схватить проплывающую под плотом рыбу.

– А когда вы пошли в монахи? – спросил Дорантес.

– Пять лет назад, – ответил отец Ансельмо.

– Что случилось? Вы просто в один день решили, что хотите принять постриг?

– Всякое решение принимается в один день.

– Но почему? – снова спросил Дорантес.

Диего обернулся, чтобы посмотреть на брата, оставив отца Ансельмо без опоры. Монах еле удержал равновесие. Он выпрямился, и зеленые глаза уставились на Дорантеса.

– Вы молоды, – продолжал Дорантес. – На вид вам примерно столько же, сколько и Диего. Лет семнадцать или восемнадцать?

– Мне почти двадцать.

– Вы не задумывались обо всем том хорошем, чего у вас никогда не будет, если уйдете в монашеский орден?

– Это призвание, капитан.

– Вы ощутили призвание стать монахом? И вы не скучаете по… – тут сеньор Дорантес употребил ужасное слово, которое соображения приличия не позволяют этому слуге Аллаха изложить на бумаге.

– С-с-служить Г-г-господу – в-в-великая радость, – ответил монах.

Его лицо стало цвета гвоздики, как всегда случалось, когда его начинали расспрашивать. Услышав, как он заикается, кое-кто из людей на плоту заулыбался и начал оборачиваться, соскучившись по хорошему развлечению, способному отвлечь от мыслей об опасности.

– Ну, видит Бог, я бы так не смог, – произнес Дорантес, бросив быстрый взгляд на Кастильо.

Словно по команде, Кастильо озорно хохотнул.

– Ты бы тоже не смог, верно? – обратился к нему Дорантес.

– Нет, – ответил Кастильо. – Ни за что.

Дорантес огляделся, ища новых подтверждений своему мнению о естественной похоти обычных мужчин. Его взгляд скользнул по мне и остановился на его брате.

– А ты что скажешь, Тигр? Ты бы смог?

В этот миг раздался громкий плеск, и мы все обернулись. Руис что-то ловил в воде – и поймал! Он поднял добычу над головой. Это была пятнистая рыба, чье серебристое тело блестело на солнце.

– Я ее поймал! – крикнул он. – Поймал!

Но рыба каким-то образом вырвалась из его рук и упала обратно в воды бухты. Руис разразился потоком цветистых ругательств, произнося слова настолько ужасные, что монаху только и оставалось смотреть на него, разинув рот.

Прошло мгновение, и Дорантес снова обернулся к брату.

– Ну, ты бы смог?

Диего бросил пронзительный взгляд на брата.

– Не все столь подвержены похоти, как ты, – ответил он.

Дорантес ногтем потер пятно ржавчины на шпаге, отскребая оранжевые хлопья, появившиеся за время нашего пребывания в Устричной бухте. Все успели привыкнуть к его язвительным ответам, поэтому ожидали его слов, но ответ Диего, похоже, заставил его пристыженно замолчать.

Уже почти подошло время обеда, и отец Ансельмо встал, чтобы раздать утренние пайки. Эту задачу поручили ему как лицу духовному, а еще потому, что его популярность среди людей уменьшала количество жалоб на скудные порции. Он выдал каждому по два сырых початка кукурузы и горсть орехов, которые были с радостью приняты и тут же съедены. Отец Ансельмо разливал воду в чашки, когда Диего пожаловался на ее вкус. Монах сам сделал глоток и задумчиво облизал губы.

– Хороший вкус, – сказал он.

– Дайте мне попробовать, – протянул свою чашку Кастильо и, попробовав, произнес: – Протухла.

– Ты уверен? – спросил Дорантес, принимая свою чашку.

Выражение его лица подтвердило мнение Кастильо.

В Устричной бухте мы сняли шкуры с лошадиных ног, высушили их и сделали емкости для воды. Но нам было нечем запечатать эти бурдюки, и теперь вода начала протухать. Так и оказалось, что всего через пять дней в море у нас не осталось питьевой воды. Мы охлаждались тряпками, смоченными в морской воде, обсасывали каждое зернышко кукурузы из своих порций, прежде чем съесть его, обматывали головы рубашками, чтобы защититься от солнечных лучей. Мы пробовали все, что приходило в голову, лишь бы отвлечься от жажды, но простейшим из лекарств был сон, хоть первым, что мы чувствовали при пробуждении, были сухие и опухшие языки, упирающиеся в зубы. В конце концов единственное облегчение мы находили на дне прогнивших бурдюков. Мы пили зловонную воду, от которой прежде воротили нос, а когда закончилась и она, стали ссориться из-за самых сочных початков кукурузы.

* * *

Вечером седьмого