Мемуары мавра - Лайла Лалами

– Меня зовут Мустафа, – сказал я ей.

– Как моего отца, – промолвила она.

Я впервые увидел ее улыбку, открывшую идеально ровные зубы. Черты ее лица чуть изменились с изяществом, наблюдать которое я посчитал большой честью.

– Ты работаешь с ним в лавке? – спросила она.

Она всегда так говорила о хозяине – только «он» – и никогда не называла по имени. Если она оказывалась во дворике, когда он выходил утром из дома, то всегда приветствовала его почтительным «сеньор», но в ее устах это слово выражало что угодно, только не почтение.

– Я работаю на него, а не с ним, – ответил я.

– Ты когда-нибудь видел клиента… Вот такого? – она встала и немного прошлась по кухне, выдвинув плечи вперед и держа в руке воображаемую трость.

– Горбуна?

– Да. А здесь у него дырочка, – она указала на свой подбородок.

– Ты имеешь в виду – ямочка? Нет, я такого не видел, – как я уже говорил, к этому времени я совершенно утратил интерес к делам хозяина и почти не обращал внимания на происходящее в лавке. – А почему ты спрашиваешь?

– Моя дочь Амна… Ее продали такому человеку.

– У тебя есть дочь?

– Две.

Я был настолько очарован ею, что даже не задумывался о том, что она могла уже быть чьей-то женщиной, что у нее была своя жизнь до того, как она оказалась в доме Родригеса. Но из гордости я не хотел показать, что это признание расстроило меня.

– А что случилось с другой твоей дочерью? – спросил я вместо этого.

– Меня продали и увели до того, как я увидела, что с нею стало, – ответила она.

На мгновение снова вернулся тот отсутствующий взгляд, который я видел в первый день. Она стояла в окружении горшков и сковородок, подвешенных под потолком связок лука и чеснока, но казалось, что она где-то далеко от меня. Ее душа покинула кухню, пролетела над Трианой[29] и теперь парила где-то над рынком в поисках следов дочерей. Я подумал: «Найдется ли в мире боль сильнее, чем когда у тебя отнимают детей?»

Через некоторое время она пришла в себя.

– А твой муж? – тихо спросил я.

– Они его убили, – ответила она. – Он пытался драться с одним из португальцев.

Я, до этого момента не замечавший, что затаил дыхание, выдохнул и откинулся на выложенную плиткой стену.

– Если увижу того горбуна в лавке, я тебе скажу, – пообещал я.

Она посмотрела на меня с такой благодарностью, что показалось, будто меня благодарит целый свет. В тот момент я решил внимательно присматриваться ко всем купцам в надежде когда-нибудь снова увидеть ее улыбку.

Я доел чечевицу и собирался встать, но она забрала у меня миску.

– Сиди. Посиди еще немного.

Пока она мыла миски, я рассказывал ей о своей семье. Я чувствовал, что мне повезло – они были избавлены от той судьбы, которая выпала мне. По крайней мере, мне не нужно было тревожиться за них и гадать, где они сейчас. На следующий день впервые со дня прибытия в Севилью я не боялся возвращения в чулан за кухней.

9. Рассказ об Ауте

Один из поселенцев – я так и не узнал его имени, но, кажется, он был не то мясником, не то брадобреем и не был подготовлен к долгим переходам в сыром и влажном климате – свалился с лихорадкой.

– Коня, – просил он, переходя от всадника к всаднику. – Сеньор, пожалуйста, подвезите меня верхом.

Но никто из офицеров этого не разрешил. Они боялись мучившей его болезни. Только после того, как он упал на колени и обделался, кто-то из капитанов распорядился погрузить его на вьючную лошадь. На следующей переправе через реку поселенец попросил окунуть его в воду, чтобы не то помыться, не то охладиться, но и это не помогло сбить лихорадку. У него носом шла кровь, капая на рубашку, давным-давно утратившую свой цвет из-за пыли и грязи. Он смотрел невидящим взглядом на тех, кто приносил ему еду, или молился вместе с ним, или просто приходил посмотреть на него, словно желая убедиться в собственном везении.

Возможно, те, кто приходил поглядеть на больного ради утешения, ошибались. Во всяком случае, он, в своем горячечном состоянии, не боялся апалачей, которые последовали за нашей колонной, едва мы двинулись на Ауте. Апалачи были настолько искусными лучниками, что их луки казались нам продолжением их рук, частью их тел, которой они могли пользоваться с безотчетной легкостью. Они умели стрелять на большие расстояния с идеальной точностью и хорошо знали местность, по которой мы шли, – зеленые равнины, усеянные болотами, реками, поваленными деревьями и полные странных животных.

Всякий раз, когда мы переправлялись через болота, отягощенные грузом и боящиеся ящериц, апалачи нападали, нанося нашему отряду какой-нибудь урон. Они убили солдата в доспехах, попав ему стрелой в горло, и заставили носильщика бросить ящик с порохом и пулями и два ящика с инструментами, когда он побежал в укрытие. Они ранили лошадь, пока та брела через болото. Они выкрали одного из индейских пленников, которых губернатор привел из Портильо, и, судя по ужасу на лице пленника, я вовсе не был уверен, что его новые тюремщики имели добрые намерения.

Потом наступил день, когда не выдержал Гонсало Руис. Руис был крепким солдатом, которого трудно было удивить и еще труднее – напугать. Во время перехода через море Тьмы он был одним из двоих солдат, назначенных поддерживать порядок на нижней палубе «Милости Божьей». Я помню, как примерно через месяц после выхода в море он обвинил конюха, застенчивого парня с Золотого Берега[30], в краже бочонка вина. Между ними завязалась драка, разнимать которую пришлось сеньору Дорантесу. Конюха на три дня заковали в кандалы, и это наказание зажгло во мне огонек неприязни к Руису. Но, если не считать обычного солдатского ворчания, больше Руис не привлекал к себе внимания. Но теперь он издал ужасающий вой, заставивший вздрогнуть всех нас. Сеньор Дорантес, ехавший верхом, обернулся.

– Руис, держи себя в руках, – резко произнес он.

В глазах Руиса появился безумный блеск.

– Нет, – ответил он. – Я не собираюсь ждать, пока дикари подстрелят меня, как куропатку.

Подняв перед собой мушкет, он вышел из колонны и двинулся в кусты искать индейцев.

– Руис! – окликнул его мой хозяин. – Сейчас же вернись в строй!

Но лишь шелест листьев послужил ему ответом. В море зеленой травы возвышались заросли дубов, кедров и можжевельника. Нас окружало зловоние, исходившее от больного.