«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

В общем, я печатал, стараясь ничего вокруг не замечать, кроме строчки символов, бегущей по экрану. И вдруг в какой-то момент… Я отвлекся ненадолго: за окном залаяла собака — вот я и перевел взгляд за окно, подумав, уж не мистер ли Зоз решил нанести мне визит. Когда я вновь заставил себя сосредоточиться на экране, то с удивлением обнаружил, что за эти несколько мгновений мои пальцы не только не прекратили своей работы, но и напечатали раз в пять больше, чем можно было ожидать за столь короткий промежуток времени.

С некоторым недоверием я внимательно прочел последние абзацы. С виду все нормально. Повествование продолжалось в прежнем темпе, было связным и не выходило за рамки моего обычного стиля. Кроме орфографических ошибок: их не было! Что, скажем так, для меня не очень характерно.

Единственное, что меня тогда все-таки смутило: я ведь даже не успел подумать о том, что напечатали мои пальцы! И еще… была там такая фраза: «И четырехгранное лезвие шпаги вонзилось в горло ненавистного…» Но постойте! Разве лезвие шпаги не круглое в своем сечении?

⠀⠀

2

Начиная с этого момента я уже не мог полностью контролировать творческий процесс. И неполностью тоже. Мои пальцы, черпая вдохновение из неизвестного источника, со сверхъестественной (теперь я мог напечатать это ненавистное слово быстрее, чем за две секунды) скоростью формировали на экране повествование. И кстати, насколько я успевал заметить, неплохое повествование.

А заметить я успевал немного. Максимум две-три строчки, пока очередная страница на экране не сменялась следующей. Поэтому уже вскоре, осознав тщетность своих усилий, я демонстративно отвернулся от экрана и уставился в окно. По двору, уныло и хрипло тявкая, бегала маленькая собачка с неопределенной родословной. Ветер лениво подбрасывал вверх опавшие листья, иногда метко попадая ими прямо в открытый бак для сжигания мусора. Начинал накрапывать мелкий дождик. И все это под непрекращающееся постукивание клавиш.

Забавно, раньше у меня редко возникала возможность просто посидеть, посматривая в окно.

На дорожке, ведущей к дому, показался мистер Зоз. Одной рукой он удерживал над головой «дипломат», прикрываясь им от дождя. В другой руке был зажат почему-то так и не раскрытый зонтик. И, только увидев в окне приближающегося мистера Зоза, я вдруг осознал, что вокруг меня что-то изменилось. Нескольких секунд мне хватило, чтобы понять, что же именно. Стук клавиш прекратился!

Я взглянул на монитор. Так и есть! В конце текста на последней странице, большими буквами, стройным интервалом между ними, было напечатано:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ КОНЕЦ

Еще одно! Ведь раньше я никогда так не заканчивал свои произведения — просто ставил дату окончания работы, и все.

Когда прозвенел звонок, первые страницы повести уже выползали из принтера.

— Ну как? — приветливо спросил мистер Зоз, поглядывая на часы. — Повесть готова?

— Н-ну… да, — ответил я без особой уверенности в голосе.

— Действительно? — Казалось, он был слегка удивлен. — Что ж, посмотрим. — И, подойдя к принтеру, стал выхватывать прямо из его пасти листок за листком. — Интересно, интересно, — комментировал он, сощурив глаза.

Неужели он читает с такой скоростью?

Бегло взглянув на последнюю страницу, мистер Зоз удовлетворенно хмыкнул, сложил все листы в пачку и убрал ее к себе в «дипломат». Затем вынес вердикт:

— Совсем, совсем неплохо! Конечно, сейчас нельзя с уверенностью сказать, в чью сторону повернется стрелка часов. Но шансов у тебя много. Они все небольшие, но их много. Не умением, а числом, как говорится. В общем, завтра я иду на переговоры с издателем, а потом позвоню тебе.

Когда дверь за ним закрылась, легкая волна паники пронеслась по поверхности моего сознания.

Господи, что же я ему отдал?

И потом: что он имел в виду, когда говорил про стрелки часов?..

На следующее утро (или, если следовать основным принципам реализма, на следующий день) меня поднял с постели звонок мистера Зоза.

— Все отлично! — бодро закричал он в трубку, словно пытаясь заразить меня своим оптимизмом. — Повесть взяли! Издатель в восторге! Он принял решение увеличить тираж альманаха втрое. Представляешь, втрое! И это только благодаря твоей повести! А когда издатель дочитал до того места, где ты убиваешь героиню, он просто…

— Я… убиваю? Кого? Э, прости, я еще не совсем проснулся, поэтому…

— Ну когда твоя героиня замерзает, а ты еще выводишь такую прочувствованную сентенцию страницы на три о том, что на самом деле в ее гибели виновато не столько колдовство Рэдноуза, сколько общая безысходность, которая…

— Постой, постой, — не слишком вежливо перебил я. — Так она там что, умирает?!

— Ну ты и шутник! — добродушно усмехнулись в трубке. — Спроси еще, не оказывается ли мальчик, спасенный героиней, незаконнорожденным сыном колдуна. Или как Со Врас в финальном поединке убивает Рэдноуза при помощи золотой подковы.

— Золотой подковы?

— Ну ладно, ладно, — успокаивающе сказал мистер Зоз, — должно быть, ты и вправду еще не проснулся. Отдыхай пока. И… — тут он выдержал эффектную паузу, — готовься к новым подвигам. Я сейчас как раз обсуждал с издателем идею о двухгодичном контракте. Пока, конечно, ничего конкретного, но, как говорится, стучите и обрящете!

Будучи все еще не до конца уверенным, что не сплю, я вежливо попрощался с литературным агентом и повесил трубку. В наступившей тишине отчетливо тикнули настенные часы. Минутная стрелка при этом слегка переместилась. В мою сторону!

⠀⠀

3

Я с головой погрузился в творческий процесс. Хотя нет: в процессе участвовали только пальцы. А голова как раз занималась всем, чем придется. Что в нее придет, ха-ха, тем и занималась.

Основное преимущество моего слепого метода печати над всеми остальными «слепыми» состояло в том, что во время работы мне не нужно было смотреть не только на клавиатуру, но и на монитор. Поэтому вместо того чтобы тупо пялиться на экран, заполняемый печатными знаками со скоростью двести символов в минуту, я установил перед ним подставку для бумаг и, пока мои пальцы трудились над созданием новых шедевров, успевал хотя бы бегло просмотреть распечатку вчерашних текстов. Правда, успевал не всегда. Постепенно тексты становились позавчерашними, потом — позапоза… А потом их стало так много, что я плюнул на все и поставил на место монитора телевизор. Если я не ошибаюсь в хронологии событий, первое из таких моих произведений, кстати получившее премию «Небьюла», а именно «Тень тени моей», было написано как раз в тот вечер, когда я внимательно следил за полуфиналом чемпионата мира по хоккею с шайбой.

А почему бы и нет, собственно?