Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

советников, займы брать только у банкиров империи «Восходящего солнца». Срок аренды Порт-Артура и Южно-Маньчжурской железной дороги поднимался с двадцати пяти до девяноста девяти лет. Также Китай должен был согласиться на передачу бывших немецких владений в Циндао и на Шаньдунском полуострове только Японии и не допускать туда представителей иных наций. Кроме того, японским подданным разрешалось беспрепятственно селиться и осуществлять торговые операции в Маньчжурии и Монголии. И жить они там должны по законам Японии, а не Китая. В общем, одним словом, осуществлялось настойчивое превращение суверенного государства в фактическую колонию.

И Юань Шикай, и сменившие его Ли Юаньхун и Дуань Цижун всячески тянули с выполнением этих «требований», прекрасно осознавая, какой взрыв негодования может вызвать в стране их принятие. Оттого последний и ввязался в 1917 году в Первую мировую войну на стороне союзников. Конечно, для простого населения была пущена в оборот сочиненная двумя британскими журналистами пропагандистская сказочка о том, будто немцы из-за нехватки кормов скармливают свиньям трупы погибших солдат, а значит, они являются сущими дьяволами, которые должны быть стерты с лица земли! На самом деле Дуань Цижун за участие в войне намеревался выторговать обратно Циндао и Шаньдунский полуостров себе, но никак не Японии. Напрасные мечтания! Япония ведь тоже выступала на стороне Антанты. Да и связи ее с той же Британией были гораздо прочнее. Еще с недоброй памяти 1904 года!

Кроме того, ну что, скажите на милость, Китай мог положить в копилку общей победы? Ни мощного флота, ни современной армии у него тогда не было. Вот и пришлось стране выступать лишь в качестве поистине бездонного источника дармовой рабочей силы. Особенно на подобной незавидной роли Китая настаивала Франция, трудоспособное мужское население которой практически полностью находилось в армии. Но если у станков на заводах мужчин еще могли заменить женщины, то как поступать с работами, требовавшими только грубой физической силы? Грузчиков в порту или дорожных рабочих? Вот и поехали по городам и провинциям Поднебесной говорливые зазывалы, соблазнявшие китайских юношей невиданными заработками и большими перспективами в прекрасной Франции. Многие попались на эту удочку. Участь их оказалась незавидной. Обещанная зарплата, казавшаяся огромной в Китае, во Франции обернулась жалкими грошами. Жить на нее можно было только впроголодь. А ведь требовалось еще и работать. И не просто за конторским столом сидеть, а неподъемные мешки из трюмов тягать. Плюс ко всему ситуация резко усугубилась сразу после окончания войны, когда множество демобилизованных французов устремились в недавний тыл в поисках работы. Любой, даже самой неквалифицированной. Вот тут китайские кули окончательно стали никому не нужны. Но если сюда их везли бесплатно, то обратный билет требовалось купить за деньги. Не каждому удавалось скопить такую сумму. Вот и умирали заброшенные за тридевять земель от дома китайцы то от голода, то попросту сводя счеты с жизнью.

Еще больше разочарования принесли начавшиеся в Версале мирные переговоры. На них Китай не получил практически ничего, хотя номинально и состоял в стане победителей. Все это вкупе с известием о том, будто министр иностранных дел Цао Жулин в своем дворце обсуждает с послом Китая в Японии Чжан Цзунсяном условия передачи Циндао и Шаньдунского полуострова в обмен на очередной японский заем, и послужило последней каплей, переполнившей чашу народного терпения. Четвертого мая 1919 года, как уже выше говорилось, восстали студенты Национального университета в Пекине. Взломав двери, они ворвались во дворец Цао Жулина. Хозяин, хорошо знавший расположение комнат, успел вовремя ускользнуть, а вот послу Чжан Цзунсяну порядком досталось от демонстрации разъяренной молодежи.

Избив изменника, студенты развернули целую кампанию гражданского неповиновения под лозунгом бойкота любых японских товаров. Их призывалось изымать из торговых лавок и безжалостно уничтожать. Запрещалось принимать к уплате японские иены. Кроме того, бойкоту подвергались и японские банки и предприятия. Эта акция объявлялась бессрочной. О своем решении столичная молодежь оповестила студенческие союзы и гимназические общества по всей стране. Помимо Пекина, наиболее крупные выступления произошли в Ханькоу, Чаньша, Фучжоу и Шанхае. Схема действий везде была одна и та же. Активисты местного союза учащихся входили в лавки торговцев и требовали предъявить все наличные товары. Те из них, на которых находили японские клейма, либо разбивались на месте, либо, в случае с материей, одеждой, зонтами, лекарствами и так далее, сжигались впоследствии на специально разведенных кострах. Протестующих, разумеется, повсеместно поддерживали местные фабриканты и производители. Да и представители иных иностранных фирм были только рады смотреть на убытки, понесенные конкурентами. Их народный гнев пока не коснулся. Забегая вперед, скажу, что когда в 1925 году в ответ на расстрел демонстрации в Шанхае подобную штуку попытались провернуть с британскими товарами, то ответ последовал гораздо более жесткий. Вплоть до правительственного уровня. Вот тогда иностранцы действительно почувствовали себя в Китае неуютно. Пока же «заморские дьяволы» могли спокойно разгуливать по улицам Пекина. Чем Степан и воспользовался.

От вокзала до рекомендованной все тем же словоохотливым проводником недорогой, но приличной гостиницы можно было добраться на двух типах повозок (если ты, конечно, не миллионер, чтобы нанимать автомобиль): «янь-че» или, по-простому, рикше, либо «ло-че», представлявшей собой влекомый неспешным мулом скрипучий шарабан. Степан поначалу думал остановить свой выбор именно на нем, однако его быстро отговорили. Иначе после неторопливой поездки по пыльным улицам его светлый костюм грозил превратиться в серый! То ли дело на рикше, с ветерком! Недаром ее так и прозвали – «иностранная повозка»!

После заселения в номер и визита во французское консульство для улаживания всех необходимых формальностей можно было, наконец, уделить время и поискам профессора Иванова, или И Фаэра – так звучало его имя, переделанное на местный лад. Ситуацию облегчало то, что преподавал он именно во французской секции Национального университета. А значит, в консульстве могли хотя бы приблизительно подсказать, где его отыскать. Хотя и поморщились при одном только упоминании «этого большевика». Степан, впрочем, отбоярился тем, что надумал заняться изучением китайского языка. Ведь в будущей работе без этого, очевидно, никак. А кто еще, кроме соотечественника, поможет лучше усвоить чужую речь? Ну не французы же!

Профессор Иванов оказался светловолосым человеком средних лет с голубыми, глубоко посаженными глазами. Внимательно изучив протянутое Степаном предписание Совнаркома, полученное тем через Барту Рутгерс, он кивнул и указал гостю на свободный стул.

– Присаживайтесь. Честно говоря, я чертовски рад вас видеть! Устал, знаете ли, в чужой стране в одиночку находиться. Но и здесь особо четких указаний я не вижу. Что конкретно Москву может интересовать? В каком направлении дальше работать?

– Да я и сам толком не знаю. Тоже на родине, считай, год