Мемуары мавра - Лайла Лалами

птицы, решительно оглашавшие округу трелями, несмотря на палящий зной. С пляжа доносился ласковый плеск волн, а в воздухе пахло дымом: кто-то уже развел костер, чтобы приготовить альмуэрсо – второй завтрак. Индейцы ответили губернатору так же, как и прежде. По крайней мере, я предположил, что они отвечали. Вполне вероятно, что они сами задавали ему вопрос, или вызывали его на поединок, или угрожали ему смертью, если он их не отпустит.

Губернатор вежливо выслушал их ответы, а потом обернулся к своему пажу.

– Запереть их в амбаре, – распорядился он. – И принести мне хлыст.

Сеньор Дорантес вернулся на свое место, и мне вновь пришлось последовать за ним. Никто из нас не обмолвился и словом. Я закончил стричь его, вручил небольшое зеркало, а другое поднес к его затылку. В этих расположенных напротив друг друга зеркалах я видел отражения нас обоих. Хозяин остался доволен стрижкой и одобрительно кивал, поворачивая лицо то так, то эдак. Его борода почти скрывала шрам на правой щеке – шрам, который он получил, как сам при мне рассказывал гостям на званом ужине, несколько лет назад в Кастилии, подавляя восстание против короля. Что касается меня, то годы рабства научили сохранять бесстрастное выражение лица, но в зеркале я заметил, что глаза мои выдают тревогу. Я убеждал себя, что всего лишь хотел поближе рассмотреть рыболовные сети, которыми пользовались индейцы. Я не искал золото. Но из-за камешка, который я нашел, эти четверо мужчин, четыре человека, не сделавшие мне ничего дурного, подвергнутся порке. Мне, как и моему хозяину, пришлось притворяться, что мы не слышим криков, которые начали доноситься из амбара. В считаные мгновения они перешли в вопли, такие протяжные и полные боли, что мне показалось, будто их эхо отдается в самой глубине моей души. А потом, прерываемая лишь ритмичными и ужасающими щелчками бича, наступила тишина.

Позднее, помогая сеньору Дорантесу надевать сапоги, я подслушал, как его младший брат Диего, тихий паренек лет шестнадцати или семнадцати, спросил у него о встрече губернатора с индейцами. Диего настолько не походил на сеньора Дорантеса, что меня удивляло, как они могли оказаться родными братьями. Если один из них был скромный и бесхитростный, то другой – смелый и коварный. Если один из них был очень избирателен в своей дружбе, то другой быстро поддавался как любви, так и ненависти. И все же Диего старался следовать примеру старшего брата во всем, в чем только мог. Он носил дублет с расстегнутой верхней пуговицей, а шлем сдвигал на затылок, словно усталый солдат. Он тоже пытался отпустить бороду, но пока на щеках виднелись лишь отдельные клочья волос.

– Брат, – спросил Диего, – когда дон Панфило успел выучить их язык? Он уже бывал во Флориде?

Сеньор Дорантес посмотрел на Диего с насмешкой, но, должно быть, счел его вопрос безобидным, потому что ответил сразу же:

– Нет, он здесь впервые, как и мы. Но у него большой опыт общения с дикарями. Он умеет заставить их понимать его достаточно хорошо, и редко бывает так, чтобы ему не удалось добыть нужные сведения.

Мне ответ показался бессмыслицей, но я хранил молчание, потому что знал, что хозяин будет недоволен, если знание губернатором индейского языка будет поставлено под вопрос. Старейшины учат нас: живой пес лучше мертвого льва.

– Но зачем ему их пороть? – продолжал расспрашивать Диего.

– Потому что индейцы – известные лжецы, – ответил сеньор Дорантес. – Возьмем этих четверых. Скорее всего, они – шпионы, посланные наблюдать за нами и доносить о наших передвижениях.

Постепенно, почти незаметно тон голоса моего хозяина изменился, из веселого превратившись в слегка раздраженный. Он встал и провел пальцем по верхнему краю сапог, чтобы убедиться, что брюки хорошо заправлены.

– Чтобы добиться правды, – сказал он. – Необходимо их выпороть.

* * *

Губернатор продолжал порку пленных, пока не удостоверился, что они выложили всю правду. Вооружившись ею, он тем же вечером созвал на совет всех офицеров. Они собрались в самой большой хижине деревни, напоминающей святилище, которое легко могло бы вместить сотню человек, но пригласили только дюжину самых важных людей: викарий, казначей, сборщик налогов, нотариус и капитаны, среди которых был и сеньор Дорантес. Деревянные статуи пантер с выкрашенными желтой краской глазами и с палицами в лапах вынесли отсюда раньше в тот же день вместе с тамбуринами, которые, как мне кажется, использовались в языческих ритуалах. Поэтому теперь святилище стояло пустым. Но мое внимание привлек потолок: он был украшен множеством перевернутых ракушек, которые отбрасывали на землю слабый отблеск.

Испанские офицеры по очереди занимали места на индейских табуретах, поставленных в круг. Паж губернатора накрыл длинную скамью белой скатертью и поставил по оба конца канделябры с зажженными свечами. Потом он подал ужин – жаренную на углях рыбу, отварной рис, солонину и свежие и сушеные фрукты из деревенского амбара. При виде пищи я ощутил голод, словно не ел несколько дней, но не мог притронуться к своему скромному пайку до окончания ужина.

Встав перед офицерами, сеньор Нарваэс объявил, что золотой камешек попал сюда из богатого царства, называвшегося Апалач. Это царство находилось в двух неделях перехода на север от деревни, и в его столице было множество золота, а также серебра, меди и других металлов. Вокруг города раскинулись возделанные поля кукурузы и бобов, за которыми ухаживало много людей, а рядом протекала река, полная разнообразной рыбы. Свидетельства индейцев, которые сеньор Альбанис записал по просьбе губернатора, убедили его, что царство Апалач не менее богато, чем земли Монтесумы.

Даже пушечный выстрел не смог бы произвести на собравшихся такого впечатления, как эта речь. Мне показалось, что все встретили слова губернатора с благоговейным трепетом. Должен признать, что я и сам открыл рот от удивления, потому что в Севилье слышал множество рассказов о богатстве императора, чей дворец был покрыт золотом и серебром. Возбуждение капитанов оказалось настолько заразительным, что я тоже предался мечтам. Я подумал: а что, если кастильцы завоюют это царство? Что, если сеньор Дорантес станет одним из богатейших людей в этой части империи? Меня охватила отчаянная надежда, что он может в порыве благодарности или в знак доброй воли, а возможно, и просто в честь полученного богатства и славы, дать волю рабу, который направил его по этому пути.

Как легко я поддался этой фантазии! Я мог бы отплыть из Флориды на корабле, идущем в Севилью, а оттуда вернуться в Аземмур, город на краю древнего континента. Вернуться домой, к семье, обнять их и оказаться в их объятьях, провести кончиками пальцев по неровному краю